Льюис Кэрролл в Москве: какой вид на этот город автор Страны чудес считал лучшим
Обычно чеховские крики «В Москву! В Москву!» доносятся из российской глубинки, но однажды — полтора века назад — они разрезали туманный утренний воздух графства Оксфордшир, что на Британских островах. Классик мировой детской литературы и английское «наше все» Льюис Кэрролл (в миру Чарльз Лютвидж Доджсон) решился прыгнуть в кроличью нору и отправиться к русским. Создатель Зазеркалья и его пантеона в лице Алисы, Шалтая-Болтая и других ласкающих ухо советского ребенка имен, по всей видимости, питал особую, парадоксальную страсть к России, а может, что и она к нему. Подумать только, где беспробудная русская тоска золотого века и где английский сказочный абсурд с оттопыренным мизинцем?
Справедливости ради, ехал он в августе 1867 года не только в Москву, но и в Питер с Нижним. Более того, это была единственная заграничная поездка в его жизни. И еще более того — Кэрролл оставил ценнейшие источники в виде дорожных дневников, сохранившихся и впоследствии изданных, кстати, вопреки его воле. Согласно им, например, лучший вид на Москву тогда открывался с колокольни Симонова монастыря (загадочным образом транслитерированного в его заметках как Semonof). Сама колокольня снесена большевиками в не менее жарких 1920-х, но мне как соседу монастыря все равно приятно, хотя и верится с трудом.
Церковная сторона города вообще неспроста занимала важное место на ментальной карте Кэрролла. Помимо занятий писательством (а также философией, фотографией, логикой и математикой) он был глубоко религиозным человеком, имел сан дьякона в местном приходе, и обращались к нему не иначе как «отец Чарльз». А изначальной целью самой поездки было укрепление богословских контактов между англиканской и православной церквями. Кэрроллу со спутником, богословом Генри Лиддоном, нужно было встретиться с митрополитом Филаретом (не путать с патриархом Филаретом) и передать ему рекомендательное письмо от епископа Оксфордского Сэмюэла Уилберфорса, что, однако, произошло в Троице-Сергиевой Лавре уже после отъезда из Москвы. Вопрос же о том, как рифмуются глубокая, родовая христианская вера и профессиональная разработка сказочной нечисти, пусть и очень милой, из вежливости уберем в сторону. А единственный в Москве англиканский храм (открытый, кстати, через 17 лет после путешествия Кэрролла) до сих пор пронзает небо Вознесенского переулка, видимо, как молчаливый памятник той межконфессиональной оттепели.
Вояж британского полимата начался с ожесточенного планирования и состоял из множества пересадок. Переплыв Ла-Манш на восток и рысью проскочив Францию с Германией, Кэрролл с Лиддоном оказались в Кенигсберге, где они и сели на прямой поезд до Петербурга, который тогда был столицей. Тот, как водится, превосходно отыграл роль окна в Европу (или наоборот) и поразил гостей джентльменским набором в виде Эрмитажа, Петергофа и Исаакия, а также широтой улиц и, естественно, куполами. Кстати, именно в поезде до Петербурга Кэрролл узнал от попутчика легендарное слово zаshtshееshtshауоushtshееkhsуа. Неизвестно, усвоил ли он концепцию наших падежей в полной мере, но был шокирован настолько, что записал его отдельно в дневнике, а перевел как «those who protect themselves», что до сих пор пользуется славой важнейшего филологического интернет-мема.
XIX век не знал «Сапсанов», поэтому дорога из Петербурга в хлебосольную Москву заняла у Кэрролла с напарником около 20 часов на поезде — повезло, что вообще не пешком, как Ломоносов. Писатель никак не мог уснуть и по-рыцарски простоял полночи в том, что сейчас с некоторой долей допущения называется тамбуром, наслаждаясь проносящимися видами ночной русской природы.
В первый день пребывания Кэрролл означил Москву в своих записях городом цветов: бело-зеленых кровель и золотых куполов. А сами наши церкви из-за обилия мелких деталей сравнил с кактусами — и неизвестно, комплимент ли это. Но храм Василия Блаженного сам по себе назвал фантастическим. А закончил день, как и подобает прилежному академику, поездкой на Воробьевы горы, вид на город с которых и сравнивал, кстати, с колокольней Симонова монастыря. Все-таки есть у них нечто общее с Ломоносовым.
Второй день начался в 5 утра и наполовину состоял из хирургического исследования внутренностей Кремля. В Оружейной палате англичане разглядывали монаршие реликвии настолько долго, что у них буквально «зарябило от них в глазах», а также со всей присущей чопорностью измеряли шагами помещения дворцов, после чего отправились на «русское венчание» в Успенский собор. Литургический хор поразил Кэрролла тончайшей работой с голосом (а он в этом придирчив), но ритуал возложения венцов показался абсурдным. А уже на третий день оксфордские товарищи отбыли в Нижний Новгород, куда добирались вообще двое суток и где покупали иконы и любовались излучинами Волги. По возвращении в Москву британцы сразу двинулись в сторону Лавры, а потом и вовсе укатили домой через все тот же Петербург.
Ретировался тогда Кэрролл, конечно, по-английски, породив много вопросов. С какими чувствами он возвращался в пасмурный Лондон? Отметину какого размера, глубины и других криминалистических характеристик на самом деле оставила Белокаменная в его сердце? А если без джентльменства?.. А не подсмотрел ли он часом кого-то из своих чудищ в купейном составе дальнего следования? Европа ли Россия, в конце-то концов? А Москва? Ну если самый центр? И главное — действительно ли у нас самое чистое метро? Ой, напутал.
Европейцы, а особенно люди искусства, всегда вдохновлялись Россией и представляли ее с некоторым содроганием внутри, иногда даже приятным. А у тех отчаянных, кто бросил жребий и доехал до нее, во взгляде и мыслях навсегда селилась загадочная искра. Время от времени кто-нибудь из них, как волшебник в голубом вертолете, привозит с собой нечто, что приживется, и оставит нам это в подарок. Например, умение играть в футбол. Но это уже совсем другая история.
