Почему Москва перестала быть городом

28.05.2026

10 мин. чтения

Академик архитектуры, урбанист и культуролог Вячеслав Глазычев, участвовавший еще при мэре Юрии Лужкове в разработке концепции развития Москвы до 2025 года, делил городские поселения на четыре типа: предгород, город, недогород и негород. Глазычев был не только теоретиком, но и практиком. В конце 1990-х он входил, например, в экспертный совет, работавший над концепцией муниципальной реформы в американской столице Вашингтоне. Городское хозяйство округа Колумбия вследствие несовершенства структуры и грубых управленческих ошибок в 1980-е и 1990-е погрязло в глубоком кризисе, из которого продолжает выбираться последние 30 лет. Спасением для Вашингтона стало создание советов горожан на уровне улиц и кварталов, наделенных реальными полномочиями в хозяйственных вопросах, в том числе в вопросах финансирования локальных программ благоустройства. Эту идею поддерживал Глазычев.

«Москва — вполне типичный негород, потому что уже 25–30 лет назад она преодолела критическую величину собственно города, в котором возможно единое сообщество, — говорил ныне покойный профессор. — Критическую величину, за которой любые социальные группы распадаются на подгруппы, почти никогда не соприкасающиеся друг с другом. Это проблема всех метрополий. Самоосознающие метрополии вовлечены в мучительную борьбу за то, чтобы удержать в себе городское начало». Насколько это удается Москве? И что будет, если к 2035 году, как говорится в генплане Москвы, численность населения вырастет в два раза и составит 24 млн человек?

Самый невероятный негород, говорил Глазычев, это американский Лос-Анджелес, состоящий из множества разношерстных поселений, отличающихся друг от друга и уровнем жизни, и этническим составом, и характером архитектурной планировки и застройки. Центральная часть агломерации абсолютно нефункциональна — жителям Лос-Анджелеса, отмечал урбанист, в сити ездить незачем. Важная деталь, поскольку, по Глазычеву, наличие общественного пространства в центре, где в любой день проводит свободное время не занятая на работе часть горожан — это один из признаков города. Москвичи из спальных районов тоже не ездят в центр.

Урбанистика — это не только тротуарная плитка, велодорожки, самокаты, электробусы и сплошная жилая застройка, в чем нас иногда пытаются убедить. Еще 100 лет назад Макс Вебер в своем классическом трактате о городе подчеркивал значение сообществ и цеховых объединений в его становлении и развитии. В этом смысле Москва по сравнению с европейскими городами — пустыня. В Амстердаме, Копенгагене или Лейпциге, к примеру, на 1 тыс. жителей приходится более 50 различных самодеятельных клубов, союзов и кружков по интересам.

Вебер опирался на примеры из античного прошлого и Средневековья, но не только. «В России есть “деревни” со многими тысячами жителей, которые значительно больше ряда старых “городов” (например, в области поселения поляков на востоке Германии), население которых едва составляет несколько сотен человек, — писал он. — Величина как таковая не может быть решающей в определении города. С чисто экономической точки зрения город может быть определен как поселение, жители которого занимаются в преобладающей своей части не сельским хозяйством, а ремеслом и торговлей».

Немецкий философ был убежден, что «называть все поселения такого рода “городами” также нецелесообразно — в этом случае под понятие “города” попали бы поселения, жители которых образуют родовые союзы и занимаются одним, фактически унаследованным промыслом — “промысловые деревни” Азии и России». При этом Вебер считал, что городом можно называть селение, в котором действует рынок.

«Москва находится в противоречивой ситуации: по масштабу, сложности и концентрации функций она, безусловно, является городом, но по качеству городской общности и институтов самоуправления сохраняет черты негорода, о которых писал Вячеслав Глазычев, — говорит основатель бюро Osetskaya.Salov, вице-президент Союза московских архитекторов Татьяна Осецкая. — Я бы сказала так: Москва одновременно сверхгород и недогород. Траектория развития зависит не от размеров, а от того, удастся ли вырастить реальное городское сообщество и вернуть горожанам субъектность».

Если опираться на подход Макса Вебера, продолжает Осецкая, город — это пространство торговли, обмена, разделения труда и сложных социальных связей. По этим критериям Москва, безусловно, город — крупнейший экономический, административный и культурный центр страны.

«Но, называя Москву негородом, Глазычев имел в виду разрыв между масштабом мегаполиса и отсутствием устойчивой городской общности, способной к самоорганизации и влиянию на управление, — отмечает архитектор. — В этом определении по-прежнему есть точные попадания: доминирование вертикали управления над местным самоуправлением, ограниченное влияние низовых инициатив и пространственная организация, которая подталкивает к пассивному потреблению города, а не к участию в его развитии. Житель остается пользователем сервиса, а не совладельцем города. Москва продолжает наследовать модель столичного административного организма».

Эксперты «Москвич Mag» солидарны в оценках. Вот что говорит о превращении Москвы в негород преподаватель факультета социальных наук и массовых коммуникаций Финансового университета при Правительстве РФ Ярослав Климов: «Отсутствие развитого института классического местного самоуправления, муниципалитетов и низкая плотность официальных общественных объединений компенсируются другими процессами, — утверждает он. — Реальное взаимодействие горожан переместилось на платформы и в локальные цифровые экосистемы — соседские чаты и районные паблики».

По мнению Климова, Москва реализует технократическую модель урбанизма: качественная городская среда, развитый общественный транспорт и пешеходная инфраструктура создают внешнюю иллюзию классического европейского города. Иллюзию, потому что мегаломанская Москва вынуждена имитировать модель города, уже не являясь таковым. Имитация, как ползучая инфекция, проникает повсюду и в первую очередь в те сферы жизни, где гармония красивой отчетности вступает в противоречие с человеческими интересами и эмоциями, не поддающимися оптимизации. Из попытки превратить московские городские поликлиники в конвейер, например, родилась система без участкового врача, которого еще в недалеком московском прошлом можно было вызвать на дом, и с очередями на запись к специалистам, которые теперь принимают пациентов практически с секундомером в руке — оптимизация коснулась продолжительности приема. Реформа здравоохранения в Москве началась в 2011 году, общественность в выработке концепции участия не принимала.

«За этим фасадом скрывается глубокая социальная атомизация, — продолжает Климов. — Городское сообщество формируется не “сверху”, через политические институты, а “снизу”, через совместное потребление, сервисные практики и цифровую координацию. Москва идет по пути превращения в постиндустриальный гипернегород, где дефицит традиционного гражданского участия компенсируется технологической связностью и бытовым прагматизмом».

Оценивая городское сообщество, нельзя забывать, какого размера Москва, говорит основатель архитектурной мастерской DA Максим Долгов. Он подчеркивает, что создать единый организм из такого количества людей крайне сложно. «Городские жители атомизируются в автономные локальные сообщества, — отмечает Долгов. — Проверьте свой телефон: в каком количестве чатов состоите лично вы — школа, музыкальная школа, день рождения друга, футбол по средам, 3-й подъезд и так далее. Сообществ огромное количество, жители в них где-то пересекаются, где-то автономны. Но все они принимают деятельное участие в том, что им интересно, и для этого не нужны сообщества и НКО».

Как физическое пространство Москва создает парки, набережные и площади, демонтирует самострои и превращает освобожденные территории в общественные зоны, продолжает Долгов. По его словам, за последние годы только под общественные пространства и инвестиционные проекты власти освободили миллионы квадратных метров. «В этом плане наш город весьма развит, — резюмирует эксперт. — Однако получается, что Москва благоустраивает физическую оболочку — Глазычев и это считал одним из условий существования города — но не может вырастить само городское сообщество».

«В своих работах по урбанистике Вячеслав Глазычев справедливо указывал на дефицит в Москве низового самоуправления по сравнению с Европой, — в свою очередь говорит коммерческий директор компании “Плато Девелопмент” Станислав Банников. — Но Москва давно переросла классическое понимание города. Сегодня это глобальная агломерация, которая идет по собственному пути развития. Современная Москва — это колоссальный экономический хаб, где рыночные отношения пронизывают все пространство. Можно сказать, что Москва — сверхрынок, особенно с учетом той роли, которую она играет в России — точка концентрации всех ресурсов».

По мнению Банникова, нет смысла искать в мегаполисе с почти 20 млн жителей такую же модель соседской самоорганизации, как в компактных европейских коммунах. В Москве сообщества кристаллизуются внутри локальных экосистем, размер которых меньше районного — это квартал или отдельный жилой комплекс.

Но мнения наших экспертов Ярослава Климова и Максима Долгова, с одной стороны, и Станислава Банникова — с другой, в этом месте резко расходятся: первые двое говорят о социальной атомизации, то есть о разобщении, Банников — о кристаллизации и единении. Кто из них прав?

«Самое очевидное свидетельство такой организации — соседские чаты, которые обычно образуются на уровне соседних домов, нового обособленного квартала или жилого комплекса, — продолжает Банников. — Москвичи формируют тесные микросообщества вокруг качественной жилой среды, коммерческой инфраструктуры на первых этажах, школ и детских садов. За их пределами уже начинается нейтральная территория мегаполиса. Люди по-прежнему хотят и умеют объединяться, просто границы их повседневного города сузились до масштабов квартала. Поэтому Москва — это, безусловно, город, но город нового типа, состоящий из сети автономных, требовательных микросоциумов».

Не соглашусь с уважаемым экспертом. Мои аргументы основаны на личных наблюдениях, которые свидетельствуют об обратном — кристаллизация сообществ через приложения, соцсети и мессенджеры стала практически невозможной, поскольку, указывая где и как городские сообщества должны кристаллизироваться, власти влияют на процессы, в основе которых должно быть осознанное, органичное и не зависящее от чьей-то воли стремление объединяться. Неважно, идет ли речь о благоустройстве двора, совместном просмотре сериалов, организации экскурсии для школьников или оценке качества услуг управляющей компании.

С некоторых пор собрания собственников жилья в моем доме, например, по инициативе управляющей компании проводятся в онлайн-формате (такая возможность предусмотрена законом), что не предполагает очного обмена мнениями и консенсуса. То же произошло на уровне всей страны с публичными слушаниями, одной из форм самоуправления, когда-то позволявшей влиять на содержание принимаемых муниципальными властями правовых актов и градостроительных решений. После того как слушания начали проводить онлайн, о них почти забыли. Так же, как давно не вспоминают о федеральном законе №33 (о местном самоуправлении), закреплявшем независимость местного самоуправления от государственной власти.

Сорок с небольшим лет назад на месте моего дома в Марьиной Роще еще присутствовал дух московской полудеревни, застроенной двухэтажными деревянными бараками с дровяным отоплением, удобствами во дворе и водой из уличной колонки. Та самая Божедомка из вайнеровской «Эры милосердия». Из городских удобств жителям этих мест был доступен только трамвай до Каланчевки, а чуть в стороне — станция метро «Новослободская» (серой ветки в ее нынешнем виде не существовало). На углу Тихвинской улицы и переулка с таким же названием в пристрое к полуразрушенному храму (храм Тихвинской иконы Божией Матери в 1990-е был восстановлен) продавали керосин, газа не было. Скорбященский монастырь неподалеку князь Голицын построил для своей на старости лет ударившейся в религию матери. Монастырь снесли в 1920-е и на его месте и на месте кладбища при нем разбили Новослободский парк с танцплощадкой.

Эти места в начале XX века были типичной слободской Москвой, настоящим городом, но уже в 1920-е и 1930-е годы шикарными по тем временам капитальными четырехэтажными домами начали застраивать так называемый Рабочий поселок (часть Кировского района), и Роща постепенно превращалась в негород. Коммуналки и общежития заселяли лимита с производств и студенты МИИТа. Сотни и тысячи на тот момент лишь условно связанных между собой людей. За 1928–1935 годы москвичей в целом стало больше на 1,5 млн человек — совершенно невероятный для того времени рост (с 2 млн человек до 3,5 млн).

Начали с Глазычева и закончим им. «Город отличается от “предгорода”, “недогорода” и “негорода” принципиальным качеством — наличием городского сообщества, — писал он. — Если сообщества нет — города еще нет или уже нет. С этой точки зрения на территории Российской империи до 1870-х годов не было ни одного города, были лишь поселения, имевшие внешние признаки города, форму города, потому что городского права как отдельной области права не существовало. До 1870-х годов прошлого столетия на территории России не было самосознающего сообщества, способного выступить как сложная сеть групп, клубов, сил давления, имеющая способы и формы выразить свою позицию публичным, неподцензурным способом, вырабатывающая собственную культурно-экономическую политику, опирающаяся на субъектов, вкладывающих средства в развитие городского сообщества, и не существовало города как среды, в которой такое сообщество способно функционировать. После 1928 года (конец нэпа. — “Москвич Mag”) его в Советском Союзе — уже не существовало».

Мы, москвичи, уже 100 лет как не горожане.

Многие будут разочарованы и даже возмущены. Оказывается, москвичи, считающие себя горожанами, безнадежно заблуждаются. Дело в том, что Москва уже давно не город в том смысле, в каком мы привыкли ее считать. Возможно, наши родители и их родители, а может быть, даже предки в третьем поколении и могли гордо именовать себя городскими жителями, но мы это право потеряли. Что же произошло? Академик архитектуры, урбанист и культуролог Вячеслав Глазычев, участвовавший еще при мэре Юрии Лужкове в разработке концепции развития Москвы до 2025 года, делил городские поселения на четыре типа: предгород, город, недогород и негород. Глазычев был не только теоретиком, но и практиком. В конце 1990-х он входил, например, в экспертный совет, работавший над концепцией муниципальной реформы в американской столице Вашингтоне. Городское хозяйство округа Колумбия вследствие несовершенства структуры и грубых управленческих ошибок в 1980-е и 1990-е погрязло в глубоком кризисе, из которого продолжает выбираться последние 30 лет. Спасением для Вашингтона стало создание советов горожан на уровне улиц и кварталов, наделенных реальными полномочиями в хозяйственных вопросах, в том числе в вопросах финансирования локальных программ благоустройства. Эту идею поддерживал Глазычев. «Москва — вполне типичный негород, потому что уже 25–30 лет назад она преодолела критическую величину собственно города, в котором возможно единое сообщество, — говорил ныне покойный профессор. — Критическую величину, за которой любые социальные группы распадаются на подгруппы, почти никогда не соприкасающиеся друг с другом. Это проблема всех метрополий. Самоосознающие метрополии вовлечены в мучительную борьбу за то, чтобы удержать в себе городское начало». Насколько это удается Москве? И что будет, если к 2035 году, как говорится в генплане Москвы, численность населения вырастет в два раза и составит 24 млн человек? Самый невероятный негород, говорил Глазычев, это американский Лос-Анджелес, состоящий из множества разношерстных поселений, отличающихся друг от друга и уровнем жизни, и этническим составом, и характером архитектурной планировки и застройки. Центральная часть агломерации абсолютно нефункциональна — жителям Лос-Анджелеса, отмечал урбанист, в сити ездить незачем. Важная деталь, поскольку, по Глазычеву, наличие общественного пространства в центре, где в любой день проводит свободное время не занятая на работе часть горожан — это один из признаков города. Москвичи из спальных районов тоже не ездят в центр. Урбанистика — это не только тротуарная плитка, велодорожки, самокаты, электробусы и сплошная жилая застройка, в чем нас иногда пытаются убедить. Еще 100 лет назад Макс Вебер в своем классическом трактате о городе подчеркивал значение сообществ и цеховых объединений в его становлении и развитии. В этом смысле Москва по сравнению с европейскими городами — пустыня. В Амстердаме, Копенгагене или Лейпциге, к примеру, на 1 тыс. жителей приходится более 50 различных самодеятельных клубов, союзов и кружков по интересам. Вебер опирался на примеры из античного прошлого и Средневековья, но не только. «В России есть “деревни” со многими тысячами жителей, которые значительно больше ряда старых “городов” (например, в области поселения поляков на востоке Германии), население которых едва составляет несколько сотен человек, — писал он. — Величина как таковая не может быть решающей в определении города. С чисто экономической точки зрения город может быть определен как поселение, жители которого занимаются в преобладающей своей части не сельским хозяйством, а ремеслом и торговлей». Немецкий философ был убежден, что «называть все поселения такого рода “городами” также нецелесообразно — в этом случае под понятие “города” попали бы поселения, жители которых образуют родовые союзы и занимаются одним, фактически унаследованным промыслом — “промысловые деревни” Азии и России». При этом Вебер считал, что городом можно называть селение, в котором действует рынок. «Москва находится в противоречивой ситуации: по масштабу, сложности и концентрации функций она, безусловно, является городом, но по качеству городской общности и институтов самоуправления сохраняет черты негорода, о которых писал Вячеслав Глазычев, — говорит основатель бюро Osetskaya.Salov, вице-президент Союза московских архитекторов Татьяна Осецкая. — Я бы сказала так: Москва одновременно сверхгород и недогород. Траектория развития зависит не от размеров, а от того, удастся ли вырастить реальное городское сообщество и вернуть горожанам субъектность». Если опираться на подход Макса Вебера, продолжает Осецкая, город — это пространство торговли, обмена, разделения труда и сложных социальных связей. По этим критериям Москва, безусловно, город — крупнейший экономический, административный и культурный центр страны. «Но, называя Москву негородом, Глазычев имел в виду разрыв между масштабом мегаполиса и отсутствием устойчивой городской общности, способной к самоорганизации и влиянию на управление, — отмечает архитектор. — В этом определении по-прежнему есть точные попадания: доминирование вертикали управления над местным самоуправлением, ограниченное влияние низовых инициатив и пространственная организация, которая подталкивает к пассивному потреблению города, а не к участию в его развитии. Житель остается пользователем сервиса, а не совладельцем города. Москва продолжает наследовать модель столичного административного организма». Эксперты «Москвич Mag» солидарны в оценках. Вот что говорит о превращении Москвы в негород преподаватель факультета социальных наук и массовых коммуникаций Финансового университета при Правительстве РФ Ярослав Климов: «Отсутствие развитого института классического местного самоуправления, муниципалитетов и низкая плотность официальных общественных объединений компенсируются другими процессами, — утверждает он. — Реальное взаимодействие горожан переместилось на платформы и в локальные цифровые экосистемы — соседские чаты и районные паблики». По мнению Климова, Москва реализует технократическую модель урбанизма: качественная городская среда, развитый общественный транспорт и пешеходная инфраструктура создают внешнюю иллюзию классического европейского города. Иллюзию, потому что мегаломанская Москва вынуждена имитировать модель города, уже не являясь таковым. Имитация, как ползучая инфекция, проникает повсюду и в первую очередь в те сферы жизни, где гармония красивой отчетности вступает в противоречие с человеческими интересами и эмоциями, не поддающимися оптимизации. Из попытки превратить московские городские поликлиники в конвейер, например, родилась система без участкового врача, которого еще в недалеком московском прошлом можно было вызвать на дом, и с очередями на запись к специалистам, которые теперь принимают пациентов практически с секундомером в руке — оптимизация коснулась продолжительности приема. Реформа здравоохранения в Москве началась в 2011 году, общественность в выработке концепции участия не принимала. «За этим фасадом скрывается глубокая социальная атомизация, — продолжает Климов. — Городское сообщество формируется не “сверху”, через политические институты, а “снизу”, через совместное потребление, сервисные практики и цифровую координацию. Москва идет по пути превращения в постиндустриальный гипернегород, где дефицит традиционного гражданского участия компенсируется технологической связностью и бытовым прагматизмом». Оценивая городское сообщество, нельзя забывать, какого размера Москва, говорит основатель архитектурной мастерской DA Максим Долгов. Он подчеркивает, что создать единый организм из такого количества людей крайне сложно. «Городские жители атомизируются в автономные локальные сообщества, — отмечает Долгов. — Проверьте свой телефон: в каком количестве чатов состоите лично вы — школа, музыкальная школа, день рождения друга, футбол по средам, 3-й подъезд и так далее. Сообществ огромное количество, жители в них где-то пересекаются, где-то автономны. Но все они принимают деятельное участие в том, что им интересно, и для этого не нужны сообщества и НКО». Как физическое пространство Москва создает парки, набережные и площади, демонтирует самострои и превращает освобожденные территории в общественные зоны, продолжает Долгов. По его словам, за последние годы только под общественные пространства и инвестиционные проекты власти освободили миллионы квадратных метров. «В этом плане наш город весьма развит, — резюмирует эксперт. — Однако получается, что Москва благоустраивает физическую оболочку — Глазычев и это считал одним из условий существования города — но не может вырастить само городское сообщество». «В своих работах по урбанистике Вячеслав Глазычев справедливо указывал на дефицит в Москве низового самоуправления по сравнению с Европой, — в свою очередь говорит коммерческий директор компании “Плато Девелопмент” Станислав Банников. — Но Москва давно переросла классическое понимание города. Сегодня это глобальная агломерация, которая идет по собственному пути развития. Современная Москва — это колоссальный экономический хаб, где рыночные отношения пронизывают все пространство. Можно сказать, что Москва — сверхрынок, особенно с учетом той роли, которую она играет в России — точка концентрации всех ресурсов». По мнению Банникова, нет смысла искать в мегаполисе с почти 20 млн жителей такую же модель соседской самоорганизации, как в компактных европейских коммунах. В Москве сообщества кристаллизуются внутри локальных экосистем, размер которых меньше районного — это квартал или отдельный жилой комплекс. Но мнения наших экспертов Ярослава Климова и Максима Долгова, с одной стороны, и Станислава Банникова — с другой, в этом месте резко расходятся: первые двое говорят о социальной атомизации, то есть о разобщении, Банников — о кристаллизации и единении. Кто из них прав? «Самое очевидное свидетельство такой организации — соседские чаты, которые обычно образуются на уровне соседних домов, нового обособленного квартала или жилого комплекса, — продолжает Банников. — Москвичи формируют тесные микросообщества вокруг качественной жилой среды, коммерческой инфраструктуры на первых этажах, школ и детских садов. За их пределами уже начинается нейтральная территория мегаполиса. Люди по-прежнему хотят и умеют объединяться, просто границы их повседневного города сузились до масштабов квартала. Поэтому Москва — это, безусловно, город, но город нового типа, состоящий из сети автономных, требовательных микросоциумов». Не соглашусь с уважаемым экспертом. Мои аргументы основаны на личных наблюдениях, которые свидетельствуют об обратном — кристаллизация сообществ через приложения, соцсети и мессенджеры стала практически невозможной, поскольку, указывая где и как городские сообщества должны кристаллизироваться, власти влияют на процессы, в основе которых должно быть осознанное, органичное и не зависящее от чьей-то воли стремление объединяться. Неважно, идет ли речь о благоустройстве двора, совместном просмотре сериалов, организации экскурсии для школьников или оценке качества услуг управляющей компании. С некоторых пор собрания собственников жилья в моем доме, например, по инициативе управляющей компании проводятся в онлайн-формате (такая возможность предусмотрена законом), что не предполагает очного обмена мнениями и консенсуса. То же произошло на уровне всей страны с публичными слушаниями, одной из форм самоуправления, когда-то позволявшей влиять на содержание принимаемых муниципальными властями правовых актов и градостроительных решений. После того как слушания начали проводить онлайн, о них почти забыли. Так же, как давно не вспоминают о федеральном законе №33 (о местном самоуправлении), закреплявшем независимость местного самоуправления от государственной власти. Сорок с небольшим лет назад на месте моего дома в Марьиной Роще еще присутствовал дух московской полудеревни, застроенной двухэтажными деревянными бараками с дровяным отоплением, удобствами во дворе и водой из уличной колонки. Та самая Божедомка из вайнеровской «Эры милосердия». Из городских удобств жителям этих мест был доступен только трамвай до Каланчевки, а чуть в стороне — станция метро «Новослободская» (серой ветки в ее нынешнем виде не существовало). На углу Тихвинской улицы и переулка с таким же названием в пристрое к полуразрушенному храму (храм Тихвинской иконы Божией Матери в 1990-е был восстановлен) продавали керосин, газа не было. Скорбященский монастырь неподалеку князь Голицын построил для своей на старости лет ударившейся в религию матери. Монастырь снесли в 1920-е и на его месте и на месте кладбища при нем разбили Новослободский парк с танцплощадкой. Эти места в начале XX века были типичной слободской Москвой, настоящим городом, но уже в 1920-е и 1930-е годы шикарными по тем временам капитальными четырехэтажными домами начали застраивать так называемый Рабочий поселок (часть Кировского района), и Роща постепенно превращалась в негород. Коммуналки и общежития заселяли лимита с производств и студенты МИИТа. Сотни и тысячи на тот момент лишь условно связанных между собой людей. За 1928–1935 годы москвичей в целом стало больше на 1,5 млн человек — совершенно невероятный для того времени рост (с 2 млн человек до 3,5 млн). Начали с Глазычева и закончим им. «Город отличается от “предгорода”, “недогорода” и “негорода” принципиальным качеством — наличием городского сообщества, — писал он. — Если сообщества нет — города еще нет или уже нет. С этой точки зрения на территории Российской империи до 1870-х годов не было ни одного города, были лишь поселения, имевшие внешние признаки города, форму города, потому что городского права как отдельной области права не существовало. До 1870-х годов прошлого столетия на территории России не было самосознающего сообщества, способного выступить как сложная сеть групп, клубов, сил давления, имеющая способы и формы выразить свою позицию публичным, неподцензурным способом, вырабатывающая собственную культурно-экономическую политику, опирающаяся на субъектов, вкладывающих средства в развитие городского сообщества, и не существовало города как среды, в которой такое сообщество способно функционировать. После 1928 года (конец нэпа. — “Москвич Mag”) его в Советском Союзе — уже не существовало». Мы, москвичи, уже 100 лет как не горожане.

Вячеслав Глазычев Макс Вебер Москва урбанистика