«Колобка обвинили в окарикатуривании колхозников» — глава из книги «В Союзе с мультфильмами»

В издательстве «Бослен» вышла книга историка анимации Сергея Капкова «В Союзе с мультфильмами. О связи времени и кино, о судьбах и мультипликации». Это рассказы о людях, стоявших у истоков «Союзмультфильма», который 10 июня отмечает 90-летие. «Москвич Mag» публикует главу, посвященную Владимиру Сутееву. Удивительно увидеть за знакомыми с детства рисунками реальную жизнь художника, которая на этот раз действительно напрямую связана с его творчеством. Многие выросли на его авторских книгах «Сказки и картинки», «Мешок яблок», «Под грибом» и «Палочка-выручалочка». Как режиссер и сценарист он снял мультфильмы «Муха-Цокотуха», «Федорино горе», «Кораблик», «Кто сказал “мяу”?», «Дядя Степа» и другие. Но мало кто знает: главной движущей силой этого мира была безответная, мучительная любовь Сутеева к коллеге, художнице Татьяне Таранович, которая длилась сорок лет. Свои чувства он годами переносил на бумагу: в письмах и набросках он рисовал себя Цыпленком, а ее — Утенком (так родилась знаменитая сказка «Цыпленок и Утенок»). Из этих личных, глубоко скрытых сюжетов и родились сказки, которые мы знаем наизусть. Глава 3 Владимир Сутеев и подлинная история Утёнка Одним из пионеров советской мультипликации был любимый сказочник нескольких поколений Владимир Сутеев. Его книжки из цикла «Истории в картинках» помнят, вероятно, все, кто родился начиная с 50‐х годов. Комиксов в СССР не издавали, и альтернативой были очаровательные нарисованные сюжеты Сутеева. Но до того как прийти в литературу, Владимир Григорьевич был режиссером и художником анимационного кино. Бросить профессию его заставила... несчастная любовь. Эта история — потрясающий сюжет для драматического сериала. Много лет назад ей поделилась со мной редактор Ирина Блинова­-Лухминская, вызвав искренний интерес к биографии знаменитого художника. Сутеевы были купцами первой гильдии, обеспеченными людьми. Они жили в Сокольниках в двухэтажном деревянном доме. Как ни странно, при советской власти его не отобрали, хотя лишили всего остального. Например, до революции семье бабушки Сутеева принадлежали все станционные буфеты по ярославскому направлению — от Москвы до Владивостока. А дедушка прославился тем, что, скупив тонны железного лома, собирался построить в столице Эйфелеву башню. В его голове рождались невероятные идеи и проекты. «По одному из них дедушка собирался построить в Москве многоярусный вращающийся синематограф с гигантским экраном, — вспоминал брат Владимира Сутеева Вячеслав Григорьевич. — По другому — соединить все дачи в Сокольниках водным каналом и сдавать их жильцам вместе с настоящими венецианскими гондолами. Как только проект окончательно созревал, дедушка начинал действовать. Горами железа, кирпича, бревен и досок были загромождены все дворы его домов и целые склады». Вячеслав Сутеев родился через год после Владимира, в 1904 году, и впоследствии стал известным режиссером научно­популярного и инструктивного кино. Их отец Григорий Осипович Сутеев, выпускник Московского университета, был доктором медицинских наук, профессором, заведующим венерологической секцией Мосгорздравотдела. За вклад в исследование актиномикоза и разработку методов его лечения был удостоен Сталинской премии. А мама, Зинаида Васильевна, позировала для знаменитого скульптора Степана Эрьзи — близкого друга семьи Сутеевых. Степан Дмитриевич оказал большое влияние на юного Владимира, который долго не мог определиться с выбором профессии. Рисовал он с детства, но при новом строе жизнь стала тяжелой, нужно было зарабатывать. Владимир чертил диаграммы для выставок здравоохранения, писал дипломы для победителей спортивных соревнований, работал санитаром в красноармейском госпитале, инструктором физкультуры в младших классах школы. А параллельно продолжал рисовать, всё время, безостановочно, это была внутренняя потребность. Кстати, рисовал Сутеев сразу обеими руками — брал два карандаша и одновременно водил по бумаге. Или мог одной рукой писать, а другой — рисовать. Таких людей называют амбидекстрами. В 1924 году Владимир и Вячеслав Сутеевы вместе поступили на актерский факультет Государственного техникума кинематографии. Параллельно Владимир рисовал рекламные плакаты зарубежных фильмов: «Безбилетный пассажир», «Девушка в маске», «Жена фараона», «Куртизанка», «Поташ и Перламутр», «Похождения американки», «Сердце гор», «Три мушкетёра». Позднее вместе с Дмитрием Бабиченко они создали плакат первой советской музыкальной комедии «Весёлые ребята». В техникуме Владимир Сутеев быстро перешел на художественное отделение, где познакомился с небольшой группой энтузиастов, которые проводили опыты по оживлению рисованных персонажей. Это были Юрий Меркулов, Николай Ходатаев, Зенон Комиссаренко — первопроходцы советской мультипликации. На их фильмах Сутеев работал как художник, а вскоре сам стал режиссером. Вместе со Львом Атамановым в 1931 году они сняли первый советский оригинальный звуковой мультфильм «Улица поперёк». А затем Сутеев предложил создать постоянного мультипликационного героя. Еще никто не видел мультфильмов Диснея, слова «сериал» тоже никто не знал, а Владимир Григорьевич уже подходил к делу с точки зрения индустрии. Так родился рисованный человечек Клякса. «Графически он был очень удачен. Но этого оказалось недостаточно, — вспоминал Дмитрий Бабиченко. — Мы искали не только графический образ, но и характер. Казалось, что характер должен будет появиться в результате выпуска хотя бы нескольких фильмов. Началась разработка сценариев. Группа Сутеева работала всегда дружно, весело. Сообща придумывали смешные положения, трюки. Первым фильмом был сделан “Клякса в Арктике“...» Потом вышли еще два сюжета, но дальше дело не пошло. В 1935 году Владимир Сутеев перешел в Экспериментальную мастерскую Виктора Смирнова, где числился художником, фактически выполняя и режиссерские функции, помогая неопытному шефу. Владимир Григорьевич смог по-настоящему создать творческую обстановку в студии и должную требовательность к художественному качеству. Вместе они осваивали технологию анимационного производства Диснея и Флейшера, которая увлекла Сутеева. Уже на «Союзмультфильме» он снял «Шумное плавание» и «Почему у носорога шкура в складках?», отдаленно напоминавшие американский стиль. Эти фильмы серьезно повлияли на выбор профессии некоторых начинающих художников, потрясли воображение тех, кто в скором времени станет коллегами Сутеева, — неужели и у нас возможна такая анимация? Для «Союзмультфильма» Владимир Григорьевич не только снимал, но и писал сценарии, работал как художник с другими режиссерами. Как он всё успевал? На молодой студии начали творить Дмитрий Бабиченко, Александр Иванов, Леонид Амальрик, Владимир Полковников, Валентина и Зинаида Брумберг, Пантелеймон Сазонов, Иван Иванов­Вано, Александр Беляков, Борис Дёжкин — будущие мэтры советской мультипликации. А давний друг Сутеева Лев Атаманов неожиданно уехал в Ереван, где решил организовать анимационное производство. Он уговорил Владимира Григорьевича ненадолго присоединиться, таким образом Сутеев стал художником-­постановщиком и первого армянского мультфильма «Пёс и кот». Авторам удалось понять и воплотить на кинопленке дух творчества баснописца и поэта Ованеса Туманяна, отразить национальный фольклор в пластике персонажей и их образах. Вот овцы в горах танцуют пастуший танец, взяв друг друга за плечи; вот узкие восточные улочки выводят на базар, где медведь торгует виноградом, духанщик волк готовит шашлык, а свинья предлагает вино; вот котята, смахивающие на черноглазых армянских мальчишек, орудуют утюгом... Всё это изображено броско, колоритно, пронизано добрым юмором. Русский художник Сутеев очень точно уловил армянскую стилистическую атмосферу, и это отметили все, кто писал о мультфильме «Пёс и кот». В Москве тем временем кипели нешуточные страсти. «Союзмультфильм» оказался под пристальным вниманием партийных чиновников и прессы, в то время как продукция студии до зрителей практически не доходила, в кинопрокате анимация не шла. Чаще других под удар попадал именно Владимир Сутеев — не только как художник, но и как председатель творческой секции студии. В те годы началась борьба с диснеевщиной и американщиной в советской мультипликации (Борьба с диснеевщиной — процесс, происходивший в советской мультипликации в конце 1940‐х — начале 1950‐х годов. Описываемые автором события связаны с борьбой с «заячье-­поросячьей тематикой», развернувшейся после ареста Б. З. Шумяцкого, в 1938–1939 годы. — Прим. Г. Н. Бородина). Некоторые коллеги Сутеева в одной из статей в газете «Кино» (No 47, 1937 год) писали: «Все выпускаемые студией фильмы — это сказки, басни и не очень осмысленные истории, из которых тщательно изгнан всякий намек на современность. Среди двенадцати фильмов нет ни одного, который отзывался бы на вопросы, волнующие и занимающие наш народ. Происходит это не случайно. Директор студии Кива, равно как и председатель творческой секции режиссер Сутеев, приняли за образец американские работы (Уолта Диснея) не только в отношении рисунка и технического мастерства, но и в части идеологии. Только этим можно объяснить, что все фильмы студии заполнены вполне аполитичными „зайцами“, „мышами“, „воронами“ и прочими представителями фауны. Сквозь этот зверинец ни одна современная, злободневная, политически острая идея прорваться не может. Всякая попытка изменить эту линию принимается в штыки, всякая инициатива глушится...» После ареста и расстрела руководителя советского кинематографа, активного проводника американских традиций в кинопроизводство Бориса Шумяцкого началось шельмование тех фильмов, которые он приводил как образцы, — в первую очередь «Шумного плавания» Владимира Сутеева и «Красной Шапочки» сестер Брумберг. По воспоминаниям Леонида Амальрика, Сутеев публично каялся в совершенных ошибках на одном из собраний в Белом зале Дома кино. И если еще вчера критики восторженно хвалили «Шумное плавание», теперь фильм обвиняли в перенасыщенности трюками и неясности идеи. Досталось и более ранней работе Сутеева — «Колобку». В финале фильма колхозники водили хоровод вокруг Колобка, выросшего до огромных размеров. Этот эпизод потом вырезали цензоры. По свидетельству Леонида Амальрика, авторов обвинили в «окарикатуривании советских колхозников». Позже «главным отклонением» созидательного курса советской анимации называли экранизацию михалковского «Дяди Стёпы». Фильм был забракован Комитетом по делам кинематографии, по воспоминаниям сотрудников студии, по эстетическим соображениям. «В нем было сочтено недопустимым именно чрезмерно гротесковое изображение советской жизни, предвоенной Москвы, городского быта. Легковесность и некоторая „водевильность“, свойственная сутеевским фильмам, видимо, не сочеталась (по мнению редактуры) с сюжетным материалом картины, требовавшим более „серьезной“ интонационной подачи. Несмотря на то что фильм был насыщен удачными деталями в изображении детской жестикуляции, изобиловал узнаваемыми приметами городской жизни и интересными изобразительными приемами, он был сочтен отрицательным примером раскрытия современной темы». К счастью, это была лишь критика. Репрессивных мер не последовало, никто из сотрудников студии работы не лишился. Творческие и идеологические изыскания продолжились. А потом началась война. Владимир Сутеев ушел в ополчение сразу, под Киевом попал в окружение. Выходил из него несколько месяцев. Пробиралcя к своим вдвоем с товарищем, который был печных дел мастером. В разрушенных сёлах помогали восстанавливать печки, этим и кормились. Выбрались весной 1942‐го. И снова — в армию. Лейтенант Сутеев принял участие в Белорусской операции, в боях на Юго-­Западном фронте. Около 1943 года его отозвали в Москву для работы над инструктивными фильмами на студии «Воентехфильм». Но дома его никто не ждал, семья распалась, жить ему было негде... Художнику выделили комнату в Сетуньской башне Новодевичьего монастыря. Окно выходило на кладбище. Когда хоронили генералов и салютовали, в комнате звенели стекла... На «Союзмультфильме» уже кипела работа. Леонид Амальрик и Владимир Полковников пригласили друга-художника на свой фильм «Павлиний хвост». Владимир Григорьевич с азартом принялся за работу, но быстро охладел. Он решил снять собственный фильм «Весёлый огород». Это был первый советский мультфильм, где героями стали овощи. В излюбленной диснеевской манере они разыгрывали смешные репризы, танцевали, получилось лихо. Сутеев выбрал нишу самых маленьких зрителей. Наученный горьким опытом, он понимал, что никакое начальство, никакие критики сюда не полезут. Им это неинтересно. «Весёлый огород» стал последней режиссерской работой Владимира Сутеева. В 1948 году он неожиданно для всех уволился со студии, не закончив картину «Охотничье ружьё», которую за него доделывал Пантелеймон Сазонов. Его внезапный уход родные и коллеги связывали с неразделенной любовью к мультипликатору Татьяне Таранович, которая присоединилась к коллективу в 1946 году. Внучка Татьяны Александровны Ирина Блинова-Лухминская писала мне: «Сутеев любил ее безумно, самозабвенно на протяжении пятидесяти лет. Она была яркой, незаурядной женщиной и талантливым, востребованным художником. Володя полюбил ее сразу и навсегда, но... она была замужем, растила дочь. Таня была строгих правил и очень дорожила семьей — она не решилась радикально изменить свою жизнь...» Татьяна была на тринадцать лет моложе. Она окончила курсы художников-мультипликаторов при «Союзмультфильме» и оказалась в группе Сутеева на фильме «Весёлый огород». Владимир Григорьевич потерял голову. Получив отказ, он понял, что не может работать рядом с безнадежно любимой женщиной, и покинул студию. Знаменитый режиссер оказался без работы, без средств к существованию. Он рисовал картинки для детей на фанерках и продавал на рынке. С войны Сутеев вернулся зависимым от алкоголя, а здесь — сразу столько потрясений! Дочь Льва Атаманова Анна рассказывала о том периоде жизни Владимира Григорьевича: «Он в итоге сорвался, начал пить. Он буквально мог спустить всё и прийти к нам в дом чуть ли не босиком и в одних трусах. Моя мама его одевала в отцовские вещи, но он снова мог остаться без ничего. Счастьем Владимира Григорьевича оказалась встреча с подругой детства Софьей Ивановной, которая его любила с юных лет. Ради него она бросила свою семью, оставила мужа и полностью посвятила себя Сутееву. Он очень изменился...» Сутеев бросил пить. То ли повлияла Софья Ивановна, то ли Таня Таранович. По воспоминаниям Ирины, Татьяна Александровна не выносила алкоголя. У нее была травма детства: она обнаружила своего отца повесившимся в бане. Он совершил это будучи пьяным. «Бабушка не переносила алкоголиков, застолий с алкоголем. Ей больно было смотреть, когда на студию приходили талантливые мальчики и через год спивались. Это было понятно: тяжелая послевоенная обстановка, удушливая советская атмосфера... Но она сказала Сутееву, что если он будет пить, у него не будет шансов вообще никогда и никаких. Зная свою бабушку, я понимаю, как она могла твердо это сказать...» Сутеев­ режиссер прекратил существование, но родился Сутеев­-сценарист и Сутеев — писатель и художник. А еще автор писем к любимой женщине — десятков, сотен писем. Они были разными: радостными и грустными. Радостными — когда надежда вспыхивала, грустными — когда она опять угасала. «Вы знаете, что никогда ни при каких обстоятельствах я не хотел быть Вашим любовником, никогда не думал о романе. Я бесконечно любил Вас, уважал свое чувство к Вам, и если и мечтал о Вас, то только как о жене или друге». «Я берегу Ваши два письма и знаю их наизусть. Я целовал их, хотя в них много горького для меня. Вы мне написали правду, что Вы никогда не полюбите меня. Я всегда этого боялся. Боялся этой определенности, жил неизвестностью...» «...Я знаю, что у Вас сложилось обо мне мнение, как о глупом и тупом человеке, у которого мысли ворочаются, как булыжники, и даже их он не способен выразить своим каменным языком. Но уверяю, что это от счастья видеть Вас и говорить с Вами... Не сердитесь на меня, я не виноват, что Вы для меня самое дорогое, самое светлое и святое. Это дает мне силу и желание жить. Я старею, и у меня уже меньше надежд, но я всегда буду Вас любить, а люблю я Вас всё больше и больше...» «Нет для меня ничего дороже на свете, чем Вы, Ваша сияющая Красота, Ваше Обаяние женщины... Это меня утешало и вдохновляло, хотелось быть лучше, что‐то создавать для Вас и ради Вас. Когда работал, всё время думал: старайся, это увидит Она! Каждую свою книжку я нес к Вашим ногам... Я не ждал от Вас одобрения, я отдавал Вам Ваше! Благодаря Вам я стал человеком, почувствовал в себе силы, уважение к себе... Всё это время я старался жить красиво, быть в интеллектуальной форме на тот необыкновенный, невозможный случай — вдруг Вы полюбите меня... Я не знаю, смогу ли я жить без Вас. Мне очень страшно и пусто, но я очень дорого ценю свою любовь к Вам, я не опущусь, буду выжимать из себя что‐нибудь веселое, если только мне не захочется умереть...» Они виделись иногда на студии, куда Сутеев приносил свои сценарии к мультфильмам. В золотой фонд советской анимации вошли «Когда зажигаются ёлки», «Волшебный магазин», «Стрела улетает в сказку», «Снеговик­почтовик», «Это что за птица?», «Кораблик», «Грибок­теремок»... Что ни история — шедевр! Он прекрасно знал мультипликацию, поэтому и писал так, предвидя, каким будет изображение, как будут выглядеть типажи, как они будут двигаться. Его сценарии очень подвижные. Почти все они со временем стали самостоятельными сказками и превратились в книжки. Сутеев начал сотрудничать с «Детгизом», иллюстрировал множество детских произведений Чуковского, Маршака, Михалкова, первым в СССР оформил книги на русском языке Джанни Родари («Приключения Чиполлино»), Агнеш Балинт («Гном Гномыч и Изюмка»), Лилиан Мур («Крошка Енот и тот, кто сидит в пруду»), Альфа Прёйсена «Весёлый Новый год». Первые книги самого Владимира Сутеева приветствовал скупой на похвалы Корней Чуковский. В своей статье корифей литературы писал: «В них — быстрая, живая динамика, вполне отвечающая духовному складу трех-пятилетних детей. Фабула сказок развертывается непрерывной цепью событий. Но мало того что предметы находятся здесь в неустанном движении, они и ребенка побуждают к такой же активности». Анимационный подход Сутеева отразился в иллюстрациях. Драматургия сквозила в каждом рисунке, даже статичном: взаимоотношения героев друг с другом были понятны в их позах и мимике. Поначалу говорили, что Сутеев слишком «легковатый» и даже легковесный для книжек. Но со временем многие художники пытались добиться такой же легкости, да не смогли. Сутеев такой один. Хотя сам себя книжником не считал. Своей популярности не придавал особого значения. И вообще, самые первые произведения он посвящал только одному человеку — Татьяне Таранович. «...Вы, конечно, уже почувствовали, что все собачки, кошки, зайцы, уточки и птицы объясняются Вам в любви... Я нарочно давал Вам свои рисунки — мне казалось, что эти картинки скажут Вам больше меня... Вы знаете, что я безнадежно люблю Вас, но что я счастлив и весело рисую дальше, и тысячи детей улыбаются, я вызываю миллионы улыбок, и я нужен, и всё хорошо...» Свои письма Сутеев тоже сопровождал рисунками. Когда‐то, сразу после знакомства, Владимир Григорьевич начал сочинять истории в картинках для маленькой дочери Татьяны — Элеоноры. С них‐то всё и началось. А теперь он иллюстрировал свои нежные послания сюжетами, в которых он был Утёнком, а его любимая — Цыплёнком. На одном из них Утёнка и Цыплёнка закрыли в клетках, стоящих напротив друг друга, и Утёнок кричит: «Люблю!» «Дорогой, любимый, золотой мой цыпленок! Ты знаешь, что я очень сильно — сильнее быть не может — люблю, люблю, люблю... Ты мое чудо! Самая красивая моя сказка! Самый красивый рисунок! Я не могу жить без тебя! Твой утенок...» Владимир Григорьевич оставался верным и преданным мужем. Но оружия он не сложил, рисовал и писал, как одержимый, словно желая, пусть на расстоянии, сказать любимой: смотри, я чего‐то стою! «Разные колёса», «Две сказки» (сюжеты «Яблоко» и «Палочка-выручалочка»), «Кто сказал мяу?», «Кот-рыболов», «Петух и краски», «Про бегемота, который боялся прививок», «Хвосты», «Дядя Миша», «Мешок яблок», «Дед Мороз и серый волк» — каждый мультфильм либо сопровождался выходом книжки, либо уже являлся экранизацией и переработкой его литературных сказок. Любовь детей к рисункам Сутеева принимала фантастические масштабы. Эти иллюстрации часто использовали для оформления детских садов, поликлиник, столовых, магазинов, печатались как открытки. Владимир Григорьевич профессионально работал и с диалогами. У его героев всегда интересные реплики, лаконичные, острые, доходчивые, точно выражающие суть персонажа, поэтому их характеры сразу были понятны и аниматорам, и маленьким зрителям. Вспоминается ироничный мультфильм «Петя и Красная Шапочка», где пионер попадает в сказку через экран кинотеатра и вступает в спор с чтецом закадрового текста. — Тем временем волк пошел короткой дорогой прямо к домику, где жила бабушка Красной... Одну минуточку. Мальчик, опять ты тут? — Простите, товарищ диктор, но я не могу спокойно смотреть, как гибнет старушка. — Этот мальчишка перепутал всю сказку. Как я могу давать объяснение, когда сам не знаю, что будет дальше? Нет, я снимаю с себя ответственность. Разбирайтесь сами... А вот успеху кукольной истории «Кто сказал мяу?» во многом способствовала актриса Рина Зелёная. В Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) хранится сценарий Сутеева, испещренный пометками Рины Васильевны. Она вдыхала жизнь, характерность, узнаваемость в напечатанные строки, и образ начинал рождаться уже на бумаге. Например, Щенок спрашивает у Петуха: — Это ты сказал «мяу»? Зелёная (а в фильме Щенок ее голосом долго подступает к слову «скажите», с придыханием и повторением первых букв), во‐первых, учит детей обращаться к взрослым на «вы», а во‐вторых, копирует манеру детей усиливать значимость только что произошедшего события: — Скажите, пожалуйста, это вы вот здесь сейчас сказали «мяу»? Говорят, дачный участок Сутеева в подмосковном поселке Тучково напоминал домик волшебника. Маленький, уютный. «Он был самым­самым красивым у нас в Тучково, росло много диковинных цветов, — вспоминала Анна Атаманова. — Наш дом он называл «Кофейником», потому что мама его покрасила в желтый и оранжевый цвета, под китайский кофейник. Домик Фёдорова он звал «Пивной ларек», дом Амальрика — «Баней»... Соседями Сутеева по участку были сестры Брумберг. Валентина Семёновна — маленького роста, а Зинаида — высокого. Их территория не была ухоженной, заросла травой где‐то по талию. Владимир Григорьевич как‐то раз не выдержал и сказал жене: „Соня, нам надо засадить что‐нибудь вдоль забора. Мне надоело на эту жирафу в саванне смотреть!“ Он был очень остроумным». Пережив много трудностей, Владимир Григорьевич оставался поразительно недепрессивным человеком, абсолютно нежадным на эмоции. Друзья вспоминали, что он не боялся страдать, не боялся душевной или физической боли. Он был очень щедрым на разбрасывание своих внутренних богатств, охотно делился собственными ресурсами. Он был совсем не высоким, но никогда не воспринимался как человек маленького роста. В нем было что‐то не просто солидное, а грандиозное. Видимо, потому что Владимир Григорьевич обладал огромным человеческим достоинством. Он знал, что в узком кругу его называли Наполеоном, поскольку он и внешне напоминал Наполеона. Иногда он даже вставал в знаковую позу императора, к всеобщей радости. В 1972 году Татьяна овдовела. Но Сутеев был женат, и теперь уже он не мог позволить себе уйти от женщины, которая ради него пожертвовала всем. Время от времени он приходил на обед в семью Таранович. И опять — письма, письма, письма... А еще — картинки, как же без них. Сутеев рисовал постоянно: на салфетках, листочках, на любом свободном клочке бумаги... Он прожил с Софьей Ивановной еще десять лет, в последние годы она тяжело болела, была парализована. Владимир Григорьевич приходил к Татьяне Александровне — маленький, худой, неухоженный, но в эти минуты он буквально светился счастьем. А уходя, обязательно смотрел на любимую и непременно что‐нибудь забывал — то портфель, то беретку. Чтобы вернуться... Вот так прошли сорок лет душевных мучений и творческого счастья сказочника Владимира Сутеева. В 1982 году овдовел и он. Владимир Григорьевич год держал траур и в своем возрасте уже ни на что не надеялся. Но Татьяна Александровна вдруг ответила, что готова объединиться, и они, наконец, поженились. Ее внучка Ирина вспоминала: «В загсе у Сутеева дрожали руки. Было видно, что он очень волнуется и просто даже боится, что сейчас это всё рассеется, как мираж. Их расписали скромно, естественно, без Мендельсона, без церемоний. В тот день он произнес фразу: „Господи, неужели Таня Таранович стала моей?“» Ему было восемьдесят, ей — шестьдесят семь. Они поженились и еще целый год оставались на «вы» — трудно перестраиваться в таком возрасте. «Таня! Это письмо — сюрприз тебе! Ты давно не получала от меня писем, а теперь ты еще раз узнаешь, как сильно, бесконечно и нежно я люблю тебя, самую красивую, самую необыкновенную, самую обаятельную женщину на земле!..» Они читали друг другу вслух, гуляли, рисовали вместе — зрение Владимира Григорьевича стало ухудшаться, и Татьяна Александровна ему помогала. В последние годы Сутеев переделывал многие иллюстрации, которыми был недоволен. Перерисовал «Федорино горе» и «Телефон» Корнея Чуковского. Он доверял вкусу жены. Татьяна Таранович тоже была в числе тех, кто создавал золотой фонд «Союзмультфильма»: «Серая Шейка», «Цветик-семицветик», «Высокая горка», «Заколдованный мальчик», «Ореховый прутик», «Три дровосека», «Дикие лебеди», «Дюймовочка», «Вовка в Тридевятом царстве», оживляла персонажей сказок Сутеева. В пятьдесят лет ушла на пенсию, сидела с внучкой. Рядом с Владимиром Григорьевичем она помолодела, расцвела и только расстраивалась, когда он нарушал строгий запрет врачей на курение. Обретя долгожданное счастье, Владимир Сутеев продолжил рисовать истории про Цыплёнка и Утёнка. На одном из последних рисунков совсем жалкий Утёнок повис на плече у Цыплёнка, который говорит: «Не раскисай!» Они уже попеременно болели, переживали друг за друга. Владимир Григорьевич и Татьяна Александровна прожили вместе десять лет. Уходил он тяжело. Все знали о неизлечимой болезни. Старый художник даже в больнице не утрачивал оптимизма, шутил в палате, где лежали гораздо более «легкие» соседи, пребывающие в унынии. Он поднимал всем дух. Перед смертью, уже почти никого не узнавая, Владимир целовал Татьяне руки. Его последними словами были: «Спасибо тебе, моя девочка...» Татьяна Таранович пережила мужа чуть больше чем на полгода. Фильмы режиссера Владимира Сутеева сегодня почти никто не помнит. Но несмотря на совсем небольшую его карьеру, Владимир Григорьевич успел создать свою школу, и это была советская школа мультипликации. Она отражала конкретное направление в искусстве рисованного фильма: динамичное, легкое, остроумное, изобретательное. В его работах, как писал Дмитрий Бабиченко, чувствуется «цельность сутеевского характера, сутеевской веселой линии, его жизнерадостного карандаша. А вот фильмы сценариста Владимира Сутеева помнят и любят многие. Они и сегодня остаются в числе тех советских лент, с которых родители начинают знакомить своих малышей с искусством мультипликации. А еще раньше с полок достают книжки Сутеева, его истории в рисунках, где Щенок ищет того, кто сказал «мяу», а Ёжик орудует палкой­выручалкой, где Петушок собирает краски, а Заяц — мешок яблок для четырех сыночков и лапочки-дочки, где Бегемот боится прививок, а Утёнок не может жить без Цыплёнка... Это уже отдельный мир, теплый, увлекательный, вне политики и вне времени. Мир Владимира Сутеева. Фото: сгенерировано в NanoBanana, «В Союзе с мультфильмами. О связи времени и кино, о судьбах и мультипликации» / Сергей Капков. — Москва: Бослен, 2026