«Страх лишиться сцены дает мне энергию и силы» — джазовый музыкант Борис Фрумкин

11.06.2026

12 мин. чтения

Борис Михайлович, если бы мы вас попросили провести экскурсию по джазовой Москве вашего детства, куда бы вы нас повели?

В арбатские переулки, где я родился и вырос. Раньше это были удивительные, купеческо-буржуазные, очень уютные и теплые переулки. Сейчас их, к сожалению, совершенно не узнать, они потеряли свой прежний облик, что меня глубоко печалит. Но для меня джаз навсегда ассоциируется именно с арбатской теплотой и родным чувством узнавания.

Затем мы обязательно прошлись бы по кинотеатрам моего детства — «Художественному», «Авангарду». В 1940‒1950-х годах перед вечерними сеансами там всегда в фойе играли живые оркестры. Они исполняли эстрадную музыку, но в ней уже тогда проскальзывали первые джазовые проблески.

Конечно, я бы привел экскурсию туда, где были культовые джазовые кафе на Тверской и в Оружейном переулке. И, безусловно, к Театру эстрады, где когда-то давал свои легендарные концерты оркестр Дюка Эллингтона, и в Лужники, куда приезжали лучшие мировые биг-бенды. Сегодня джазовая Москва переместилась в клубы, и это прекрасно, музыкальная жизнь продолжается.

Что особенного было в джазе, что он за считаные годы захватил планету?

Джаз невероятно динамичен, витален, брызжет живой энергией. Этот синкопированный ритм и пресловутое чувство свинга невозможно до конца объяснить сухими музыкальными терминами. Это летящая музыка на пунктирном ритме, которая заставляет человека двигаться на физическом уровне, хочешь ты того или нет, и саксофоны, издающие порой абсолютно человеческие или, наоборот, нечеловеческие звуки. Но главное — джаз стал международным языком общения, своего рода музыкальным эсперанто, стирающим национальные границы.

Куда сегодня движется джазовая музыка?

Сегодня джаз движется по пути некоторой интеллектуализации, и, признаюсь честно, меня это совершенно не радует. Излишнее влияние академической классики и увлечение сугубо теоретическими идеями превращают джаз в умозрительное, сухое искусство. Музыка теряет свою первобытную энергию, которая раньше объединяла и обобщала слушателей. Напротив, современный джаз начинает разделять людей на обособленные потоки в духе «вот это я понимаю, а это — нет». Точно так же, как происходит с современной академической музыкой, на концерты которой ходят люди, лишь убеждающие себя в том, что они там что-то понимают.

Я ненавижу слово «элитарный». Джаз и элитарность — это понятия, развернутые друг от друга на 180 градусов. Если в джазовой музыке нет прямого, честного чувства, если она напрямую не взывает к твоему ритмическому восприятию и внутреннему состоянию — мне такой джаз попросту неинтересен.

Государственный камерный оркестр джазовой музыки имени Олега Лундстрема, которым вы руководите, 24 июня даст большой концерт в «Зарядье».

Да, состоится важный для нас концерт. Хотелось бы пару слов сказать о Лундстреме, выдающемся музыканте, чье 110-летие со дня рождения мы отметили в апреле. Лундстрем происходил из рода обрусевших шведов, но его дед уже был сибирским егерем, следил за лесами и вел лесное хозяйство, а отец работал преподавателем. Сам Олег Леонидович получил прекрасное образование, по профессии он архитектор, окончил знаменитый Харбинский политехнический институт. Параллельно с детства занимался на скрипке и фортепьяно.

Лундстрем с друзьями в Харбине — город был основан русскими поселенцами в 1898 году как станция на строившейся тогда КВЖД — организовал небольшой бенд из девяти человек. Ребята играли на танцах и потихоньку завоевывали популярность в тогдашнем провинциальном деревянном городке. Но все изменила одна-единственная пластинка, случайно купленная в местном магазинчике. Это была запись Дюка Эллингтона «Старый добрый юг» (Dear Old Southland). Лундстрем впервые услышал танцевальную музыку, которая была не просто фоновым ритмичным набором звуков, а джаз, который был способен выражать глубочайшие человеческие чувства — любовь, ревность, нежность, страсть — точно так же, как это делает классическая музыка. С этого момента его главной любовью стал джаз.

В 1936 году, когда японцы оккупировали Маньчжурию и создали марионеточное государство, оставаться там для русских стало смертельно опасно, и оркестр перебрался южнее — в Шанхай. И, естественно, столкнулся с бешеной конкуренцией со стороны американских, французских, английских музыкантов. Однако вскоре именно оркестр Лундстрема поразительным образом стал получать лучшие залы. И Лундстрема стали именовать королем джаза Дальнего Востока.

С началом Второй мировой войны музыканты-патриоты засыпали советское консульство просьбами отправить их на фронт, но разрешение вернуться на родину они получили только в 1947 году. Сначала их поселили в Казани, поскольку Лундстрем сразу спросил: «В каком из предложенных городов есть консерватория?» Так началась советская история оркестра, который в 1956 году получил статус государственного и переехал в Москву.

Как в советскую эпоху менялось отношение к джазу со стороны властей?

Если начинать с самого начала, то точкой отсчета для российского джаза принято считать 1 октября 1922 года, когда в Москве состоялся первый концерт эксцентричного оркестра Валентина Парнаха, поэта, танцора и хореографа, который привез из самого Парижа инструменты — саксофоны, трубы и трещотки.

Поначалу советская власть отнеслась к джазу благосклонно — музыка быстро получила статус пролетарского искусства, ведь считалось, что это творчество угнетенных американских негров. В 1930-е годы гремели оркестры Якова Скомаровского в Ленинграде, Александра Варламова и Александра Цфасмана в Москве, выпускались пластинки. Даже во время Великой Отечественной войны джаз никуда не исчезал, если послушать аккомпанемент Клавдии Шульженко или других эстрадных звезд, там отчетливо слышен качественный свинг.

Все изменили 1948 год и печально известная речь Андрея Жданова. Досталось всем: Прокофьеву и Шостаковичу за формализм в классике, опере Мурадели «Великая дружба» за искажение действительности, ну и, естественно, джазу прилетело рикошетом.

Настали тяжелейшие времена для джазменов. Я знаю это по своей семье, поскольку мой отец был известным джазовым трубачом в оркестре Цфасмана. Джаз играть запретили, под запрет попали даже определенные музыкальные инструменты. Например, нельзя было играть на аккордеоне с клавишами, его объявили чуть ли не фашистским инструментом. При этом точно такой же кнопочный баян был разрешен, потому что он считался исконно русским, народным. Это, конечно, отбросило нашу джазовую культуру далеко назад, ведь джаз — искусство живое, динамичное, требующее постоянного движения, постижения новых гармоний и ритмов.

Хрущевская оттепель исправила ситуацию?

Прорыв случился в районе 1956 года, когда в Москве прошел Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Тогда наш джазовый ансамбль «Первые шаги» при ЦДРИ завоевал серебряную медаль. И к началу 1960-х годов джаз хлынул лавиной в СССР. В Москве открылись легендарные молодежные джазовые заведения — кафе «Молодежное» на Тверской и «Аэлита» в Оружейном переулке. Попасть туда было абсолютно нереально, люди часами стояли в очередях. В каждом московском вузе — МАРХИ, МГУ, МИФИ — существовал свой студенческий эстрадно-джазовый оркестр.

При этом пластинки западных исполнителей официально не печатали, поэтому процветала так называемая музыка на костях. Самодельные подпольные пластинки вырезались на использованных рентгеновских снимках. Носители были крайне недолговечными, шипели и быстро стирались, но они приносили колоссальную радость молодежи. Показали фильмы «Серенада Солнечной долины», «Джордж из Динки-джаза», «В джазе только девушки». Это был невероятный взлет духа.

Если сравнивать положение молодого музыканта в России и Америке, где сейчас проще сделать карьеру?

В Америке все невероятно сложно. Конкуренция колоссальная, чудовищная. Тысячи выпускников музыкального университета Berklee College of Music и других престижных учебных заведений ежегодно выходят на рынок. Все эти музыканты технически безупречны и блестяще образованны, но настоящую карьеру делают единицы.

Судьба большинства великолепных нью-йоркских джазменов незавидна. По своему опыту поездок в США в 1990-х годах я знаю, что даже музыканты высокого уровня соглашались работать за 40 долларов за вечер, играя по три-четыре часа, причем это была не ежедневная занятость. А именитый музыкант был готов поставить свое имя на твой диск в качестве приглашенного гостя всего за 400–500 долларов.

В Европе свои проблемы, там существует жесткий внутренний фильтр сообщества. Туда нужно приезжать совсем молодым, чтобы успеть ассимилироваться, но и это не гарантирует ментального принятия, если ты чужак. К тому же на Западе к музыке, если ты не звезда мировой классической сцены, часто относятся странно. Ты можешь великолепно отыграть концерт, к тебе подойдет респектабельный европеец и спросит: «Очень здорово! А чем вы еще занимаетесь? Кем работаете?» Когда отвечаешь, что занимаешься музыкой с пяти лет, у них округляются глаза. Они не понимают, как можно тратить на это всю жизнь, в их понимании должна быть «нормальная» профессия.

Наша текущая ситуация выгодно отличается от западной. Посмотрите, какое кипение происходит в столичных клубах, в том же клубе Алексея Козлова или Игоря Бутмана, сколько открывается площадок, сколько там молодой, горящей, заинтересованной публики. У нас огромный интерес к джазу на больших концертных площадках по всей стране, в то время как в Европе джаз в основном рассредоточен по сезонным крупным фестивалям вроде Монтре или North Sea Jazz Festival. Единственный нюанс — наша публика более консервативна, она искренне любит традиционные жанры (диксиленд, свинг, бибоп) и гораздо прохладнее относится к экспериментальному, авангардному джазу.

Как вы думаете, способен ли искусственный интеллект сыграть джаз лучше живого человека?

Если говорить про звукозапись, то искусственный интеллект уже играет на очень приличном уровне, и от этого у меня, признаться, бегут мурашки по коже. Недавно мой приятель прислал мне аудиозапись. Говорит: «Боря, я тут сочинил простенькую мелодию, тему. Послушай, как тебе исполнение? Как думаешь, кто играет?» Я послушал — играет классическое джазовое трио: пианист, басист, барабанщик. Играют технично, грамотно, на уровне хорошего, крепкого, образованного джазового музыканта среднего звена. А приятель смеется и говорит: «Это мой сын засунул тему в искусственный интеллект, и компьютер через две минуты выдал готовый трек».

Так что у меня нет абсолютно никаких иллюзий — вполне возможно, что скоро мы окажемся не нужны. И трагедия здесь не в том, что машина полностью заменит гениев. Проблема в том, что большинство потребителей контента будут абсолютно удовлетворены качеством продукции, которую генерирует ИИ. А ради оставшихся эстетов содержать индустрию живых музыкантов станет экономически бессмысленно. В театре актерам проще — там создается сиюминутное живое действо, которое ИИ не подменит. А вот в популярной музыке, джазе и даже в классике грядут тектонические сдвиги.

Единственное, чего искусственный интеллект никогда не сможет у нас отнять — это живой концерт, сиюминутность сценического действия и прямое биоэнергетическое общение с залом. Пока жива сцена, пока люди покупают билеты, приходят в залы и садятся в кресла, чтобы смотреть на живых исполнителей, у нас есть надежда. Это самый оптимистичный вывод, который можно сделать на сегодняшний день.

В вашей творческой биографии огромную роль сыграл легендарный ансамбль «Мелодия».

Ансамбль «Мелодия» родился в 1973 году в каком-то смысле случайно и вопреки обстоятельствам. На советском радио и телевидении существовал потрясающий джаз-оркестр под управлением Вадима Людвиковского — Концертный эстрадный ансамбль Всесоюзного радио и Центрального телевидения, где играли первоклассные джазмены и яркие творческие личности. И вот в один прекрасный день знаменитый председатель Гостелерадио Сергей Лапин решил, что джазовый оркестр ведомству больше не нужен, и коллектив, где я тоже тогда играл, под разными предлогами расформировали.

Оставшиеся без работы музыканты во главе со мной ринулись на Всесоюзную студию грамзаписи и предложили свои услуги в качестве «домашнего» ансамбля студии. Мы должны были не столько записывать сольные джазовые диски, хотя и это нам понемногу разрешали, сколько обеспечивать профессиональный аккомпанемент для ведущих советских певцов, записывать музыку к детским сказкам и музыкальным спектаклям.

Поскольку студия принадлежала Всесоюзной фирме грамзаписи «Мелодия», коллектив получил аналогичное название. Мы записали сотни пластинок практически со всеми звездами советской эстрады. Наша музыка звучит в десятках культовых кинофильмов: «Джентльмены удачи», «Покровские ворота», «Человек с бульвара Капуцинов», «Бременские музыканты». Наш первый диск «Ваши любимые песни», где мы переиграли известные советские шлягеры в модной джазово-популярной обработке, мгновенно разлетелся миллионными тиражами.

До сих пор существуют фанаты «Мелодии», которые по крупицам собирают наши редкие записи из старых спектаклей и кинофильмов, звонят мне, просят атрибутировать треки — действительно ли это мы играем. Наши старые виниловые пластинки до сих пор перепродаются за большие деньги и ценятся коллекционерами.

Все это благополучно продолжалось до 1991 года, когда Советский Союз прекратил свое существование. По звукозаписывающей отрасли был нанесен сокрушительный удар. Государственная союзная студия грамзаписи была фактически расформирована, музыкальный архив в значительной степени утрачен, а музыканты в одночасье оказались на улице без средств к существованию. Ансамбль «Мелодия» прекратил свое существование. Лично мне после закрытия ансамбля пришлось пару лет поиграть в ресторанах, чтобы банально выжить. И радости в этом, поверьте, было очень мало.

Что дает вам силы и энергию в 82 года продолжать руководить знаменитым оркестром, дирижировать и активно гастролировать?

Я отвечу вам очень честно и банально. Это страх. Страх лишиться сцены. Страх потерять эту невероятную радость — дарить эмоции людям и самому себе. Страх в один прекрасный день проснуться и осознать, что ты стал частью огромной, безликой пенсионной компании.

Конечно, я мог бы сейчас встать в красивую позу, надуть щеки и пафосно рассуждать о грандиозных творческих планах, о том, сколько всего я еще не успел сказать человечеству и сколько задумок не воплотил. Но истина в том, что мне просто страшно превратить свою жизнь во что-то неудобоваримое, непривычное и в конечном счете абсолютно бессмысленное. Пока у меня есть сцена — я живу.

Что является для вас главной опорой в жизни?

Моя жена Инна. Мы вместе уже 38 лет. Знаете, в чем секрет нашего долгого и успешного брака? В том, что мы абсолютно разные люди. Безусловно, у нас незыблемый общий фундамент — базовые человеческие ценности, отношение к жизни, даже политические взгляды у нас совпадают. Но при этом мы сохраняем разность характеров, которая позволяет каждому иметь свое личное, независимое мнение. Мы можем спорить по какому-то поводу буквально до крови, а потом так же бурно и радостно мириться. При этом у нас в семье чистый матриархат.

Но если серьезно, все строится на глубочайшем взаимном уважении. Настоящая любовь со временем не исчезает, она просто трансформируется — из ипостаси юношеского страстного воздыхания и захлебывания она перерождается в нечто монолитное и прочное, что не позволяет людям существовать порознь. Возникает удивительный эффект присутствия. Даже когда я уезжаю на гастроли, мы чувствуем друг друга на расстоянии. Я беру в руки телефон, чтобы набрать ее номер, а в эту же секунду раздается звонок — Инна сама мне звонит. Я начинаю фразу — жена ее заканчивает. Мы срослись.

Что вы посоветуете молодым музыкантам, которые только начинают свой путь?

Каждый человек должен до конца заниматься исключительно своим делом. Музыка — это жестокая профессия. Если молодой человек решает посвятить себя музыке, возможно, стоит сразу его честно предупредить — она вряд ли сделает его сказочно богатым.

Джазовые музыканты — это фанатики. Чтобы давать джазовые концерты, этим нужно жить круглый год, каждую секунду, а не просто выходить на сцену от случая к случаю, чтобы спеть пару песен.

Искусство джаза одновременно и безумно сложное, и удивительно простое. В нем бесконечное количество граней, и для каждого человека джаз представляет собой что-то свое, глубоко личное, то, что способно согреть ваше сердце, ваши уши и создать потрясающий, наполненный смыслом фон для всей повседневной жизни.

Благодарим зал «Зарядье» за помощь в организации съемки.

Фото: архив музыканта Бориса Фрумкина

Если вам удобнее смотреть на YouTube, то видео здесь.

Руководитель Государственного камерного оркестра джазовой музыки имени Олега Лундстрема, народный артист России Борис Фрумкин родился 82 года назад в арбатских переулках в семье джазового трубача. Фрумкин десять лет руководил легендарным ансамблем «Мелодия», сменив на посту его руководителя легендарного Георгия Гараняна. В 1990-е Фрумкин уехал в Германию и вернулся в Москву, чтобы возглавить старейший джазовый коллектив — оркестр Лундстрема. Борис Фрумкин рассказал «Москвич Mag» о том, как в Советском Союзе запрещали «буржуазный» джаз, что такое «музыка на костях», о юбилейном концерте оркестра Лундстрема и дал совет, где искать опору в жизни. Борис Михайлович, если бы мы вас попросили провести экскурсию по джазовой Москве вашего детства, куда бы вы нас повели? В арбатские переулки, где я родился и вырос. Раньше это были удивительные, купеческо-буржуазные, очень уютные и теплые переулки. Сейчас их, к сожалению, совершенно не узнать, они потеряли свой прежний облик, что меня глубоко печалит. Но для меня джаз навсегда ассоциируется именно с арбатской теплотой и родным чувством узнавания. Затем мы обязательно прошлись бы по кинотеатрам моего детства — «Художественному», «Авангарду». В 1940‒1950-х годах перед вечерними сеансами там всегда в фойе играли живые оркестры. Они исполняли эстрадную музыку, но в ней уже тогда проскальзывали первые джазовые проблески. Конечно, я бы привел экскурсию туда, где были культовые джазовые кафе на Тверской и в Оружейном переулке. И, безусловно, к Театру эстрады, где когда-то давал свои легендарные концерты оркестр Дюка Эллингтона, и в Лужники, куда приезжали лучшие мировые биг-бенды. Сегодня джазовая Москва переместилась в клубы, и это прекрасно, музыкальная жизнь продолжается. Что особенного было в джазе, что он за считаные годы захватил планету? Джаз невероятно динамичен, витален, брызжет живой энергией. Этот синкопированный ритм и пресловутое чувство свинга невозможно до конца объяснить сухими музыкальными терминами. Это летящая музыка на пунктирном ритме, которая заставляет человека двигаться на физическом уровне, хочешь ты того или нет, и саксофоны, издающие порой абсолютно человеческие или, наоборот, нечеловеческие звуки. Но главное — джаз стал международным языком общения, своего рода музыкальным эсперанто, стирающим национальные границы. Куда сегодня движется джазовая музыка? Сегодня джаз движется по пути некоторой интеллектуализации, и, признаюсь честно, меня это совершенно не радует. Излишнее влияние академической классики и увлечение сугубо теоретическими идеями превращают джаз в умозрительное, сухое искусство. Музыка теряет свою первобытную энергию, которая раньше объединяла и обобщала слушателей. Напротив, современный джаз начинает разделять людей на обособленные потоки в духе «вот это я понимаю, а это — нет». Точно так же, как происходит с современной академической музыкой, на концерты которой ходят люди, лишь убеждающие себя в том, что они там что-то понимают. Я ненавижу слово «элитарный». Джаз и элитарность — это понятия, развернутые друг от друга на 180 градусов. Если в джазовой музыке нет прямого, честного чувства, если она напрямую не взывает к твоему ритмическому восприятию и внутреннему состоянию — мне такой джаз попросту неинтересен. Государственный камерный оркестр джазовой музыки имени Олега Лундстрема, которым вы руководите, 24 июня даст большой концерт в «Зарядье». Да, состоится важный для нас концерт. Хотелось бы пару слов сказать о Лундстреме, выдающемся музыканте, чье 110-летие со дня рождения мы отметили в апреле. Лундстрем происходил из рода обрусевших шведов, но его дед уже был сибирским егерем, следил за лесами и вел лесное хозяйство, а отец работал преподавателем. Сам Олег Леонидович получил прекрасное образование, по профессии он архитектор, окончил знаменитый Харбинский политехнический институт. Параллельно с детства занимался на скрипке и фортепьяно. Лундстрем с друзьями в Харбине — город был основан русскими поселенцами в 1898 году как станция на строившейся тогда КВЖД — организовал небольшой бенд из девяти человек. Ребята играли на танцах и потихоньку завоевывали популярность в тогдашнем провинциальном деревянном городке. Но все изменила одна-единственная пластинка, случайно купленная в местном магазинчике. Это была запись Дюка Эллингтона «Старый добрый юг» (Dear Old Southland). Лундстрем впервые услышал танцевальную музыку, которая была не просто фоновым ритмичным набором звуков, а джаз, который был способен выражать глубочайшие человеческие чувства — любовь, ревность, нежность, страсть — точно так же, как это делает классическая музыка. С этого момента его главной любовью стал джаз. В 1936 году, когда японцы оккупировали Маньчжурию и создали марионеточное государство, оставаться там для русских стало смертельно опасно, и оркестр перебрался южнее — в Шанхай. И, естественно, столкнулся с бешеной конкуренцией со стороны американских, французских, английских музыкантов. Однако вскоре именно оркестр Лундстрема поразительным образом стал получать лучшие залы. И Лундстрема стали именовать королем джаза Дальнего Востока. С началом Второй мировой войны музыканты-патриоты засыпали советское консульство просьбами отправить их на фронт, но разрешение вернуться на родину они получили только в 1947 году. Сначала их поселили в Казани, поскольку Лундстрем сразу спросил: «В каком из предложенных городов есть консерватория?» Так началась советская история оркестра, который в 1956 году получил статус государственного и переехал в Москву. Как в советскую эпоху менялось отношение к джазу со стороны властей? Если начинать с самого начала, то точкой отсчета для российского джаза принято считать 1 октября 1922 года, когда в Москве состоялся первый концерт эксцентричного оркестра Валентина Парнаха, поэта, танцора и хореографа, который привез из самого Парижа инструменты — саксофоны, трубы и трещотки. Поначалу советская власть отнеслась к джазу благосклонно — музыка быстро получила статус пролетарского искусства, ведь считалось, что это творчество угнетенных американских негров. В 1930-е годы гремели оркестры Якова Скомаровского в Ленинграде, Александра Варламова и Александра Цфасмана в Москве, выпускались пластинки. Даже во время Великой Отечественной войны джаз никуда не исчезал, если послушать аккомпанемент Клавдии Шульженко или других эстрадных звезд, там отчетливо слышен качественный свинг. Все изменили 1948 год и печально известная речь Андрея Жданова. Досталось всем: Прокофьеву и Шостаковичу за формализм в классике, опере Мурадели «Великая дружба» за искажение действительности, ну и, естественно, джазу прилетело рикошетом. Настали тяжелейшие времена для джазменов. Я знаю это по своей семье, поскольку мой отец был известным джазовым трубачом в оркестре Цфасмана. Джаз играть запретили, под запрет попали даже определенные музыкальные инструменты. Например, нельзя было играть на аккордеоне с клавишами, его объявили чуть ли не фашистским инструментом. При этом точно такой же кнопочный баян был разрешен, потому что он считался исконно русским, народным. Это, конечно, отбросило нашу джазовую культуру далеко назад, ведь джаз — искусство живое, динамичное, требующее постоянного движения, постижения новых гармоний и ритмов. Хрущевская оттепель исправила ситуацию? Прорыв случился в районе 1956 года, когда в Москве прошел Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Тогда наш джазовый ансамбль «Первые шаги» при ЦДРИ завоевал серебряную медаль. И к началу 1960-х годов джаз хлынул лавиной в СССР. В Москве открылись легендарные молодежные джазовые заведения — кафе «Молодежное» на Тверской и «Аэлита» в Оружейном переулке. Попасть туда было абсолютно нереально, люди часами стояли в очередях. В каждом московском вузе — МАРХИ, МГУ, МИФИ — существовал свой студенческий эстрадно-джазовый оркестр. При этом пластинки западных исполнителей официально не печатали, поэтому процветала так называемая музыка на костях. Самодельные подпольные пластинки вырезались на использованных рентгеновских снимках. Носители были крайне недолговечными, шипели и быстро стирались, но они приносили колоссальную радость молодежи. Показали фильмы «Серенада Солнечной долины», «Джордж из Динки-джаза», «В джазе только девушки». Это был невероятный взлет духа. Если сравнивать положение молодого музыканта в России и Америке, где сейчас проще сделать карьеру? В Америке все невероятно сложно. Конкуренция колоссальная, чудовищная. Тысячи выпускников музыкального университета Berklee College of Music и других престижных учебных заведений ежегодно выходят на рынок. Все эти музыканты технически безупречны и блестяще образованны, но настоящую карьеру делают единицы. Судьба большинства великолепных нью-йоркских джазменов незавидна. По своему опыту поездок в США в 1990-х годах я знаю, что даже музыканты высокого уровня соглашались работать за 40 долларов за вечер, играя по три-четыре часа, причем это была не ежедневная занятость. А именитый музыкант был готов поставить свое имя на твой диск в качестве приглашенного гостя всего за 400–500 долларов. В Европе свои проблемы, там существует жесткий внутренний фильтр сообщества. Туда нужно приезжать совсем молодым, чтобы успеть ассимилироваться, но и это не гарантирует ментального принятия, если ты чужак. К тому же на Западе к музыке, если ты не звезда мировой классической сцены, часто относятся странно. Ты можешь великолепно отыграть концерт, к тебе подойдет респектабельный европеец и спросит: «Очень здорово! А чем вы еще занимаетесь? Кем работаете?» Когда отвечаешь, что занимаешься музыкой с пяти лет, у них округляются глаза. Они не понимают, как можно тратить на это всю жизнь, в их понимании должна быть «нормальная» профессия. Наша текущая ситуация выгодно отличается от западной. Посмотрите, какое кипение происходит в столичных клубах, в том же клубе Алексея Козлова или Игоря Бутмана, сколько открывается площадок, сколько там молодой, горящей, заинтересованной публики. У нас огромный интерес к джазу на больших концертных площадках по всей стране, в то время как в Европе джаз в основном рассредоточен по сезонным крупным фестивалям вроде Монтре или North Sea Jazz Festival. Единственный нюанс — наша публика более консервативна, она искренне любит традиционные жанры (диксиленд, свинг, бибоп) и гораздо прохладнее относится к экспериментальному, авангардному джазу. Как вы думаете, способен ли искусственный интеллект сыграть джаз лучше живого человека? Если говорить про звукозапись, то искусственный интеллект уже играет на очень приличном уровне, и от этого у меня, признаться, бегут мурашки по коже. Недавно мой приятель прислал мне аудиозапись. Говорит: «Боря, я тут сочинил простенькую мелодию, тему. Послушай, как тебе исполнение? Как думаешь, кто играет?» Я послушал — играет классическое джазовое трио: пианист, басист, барабанщик. Играют технично, грамотно, на уровне хорошего, крепкого, образованного джазового музыканта среднего звена. А приятель смеется и говорит: «Это мой сын засунул тему в искусственный интеллект, и компьютер через две минуты выдал готовый трек». Так что у меня нет абсолютно никаких иллюзий — вполне возможно, что скоро мы окажемся не нужны. И трагедия здесь не в том, что машина полностью заменит гениев. Проблема в том, что большинство потребителей контента будут абсолютно удовлетворены качеством продукции, которую генерирует ИИ. А ради оставшихся эстетов содержать индустрию живых музыкантов станет экономически бессмысленно. В театре актерам проще — там создается сиюминутное живое действо, которое ИИ не подменит. А вот в популярной музыке, джазе и даже в классике грядут тектонические сдвиги. Единственное, чего искусственный интеллект никогда не сможет у нас отнять — это живой концерт, сиюминутность сценического действия и прямое биоэнергетическое общение с залом. Пока жива сцена, пока люди покупают билеты, приходят в залы и садятся в кресла, чтобы смотреть на живых исполнителей, у нас есть надежда. Это самый оптимистичный вывод, который можно сделать на сегодняшний день. В вашей творческой биографии огромную роль сыграл легендарный ансамбль «Мелодия». Ансамбль «Мелодия» родился в 1973 году в каком-то смысле случайно и вопреки обстоятельствам. На советском радио и телевидении существовал потрясающий джаз-оркестр под управлением Вадима Людвиковского — Концертный эстрадный ансамбль Всесоюзного радио и Центрального телевидения, где играли первоклассные джазмены и яркие творческие личности. И вот в один прекрасный день знаменитый председатель Гостелерадио Сергей Лапин решил, что джазовый оркестр ведомству больше не нужен, и коллектив, где я тоже тогда играл, под разными предлогами расформировали. Оставшиеся без работы музыканты во главе со мной ринулись на Всесоюзную студию грамзаписи и предложили свои услуги в качестве «домашнего» ансамбля студии. Мы должны были не столько записывать сольные джазовые диски, хотя и это нам понемногу разрешали, сколько обеспечивать профессиональный аккомпанемент для ведущих советских певцов, записывать музыку к детским сказкам и музыкальным спектаклям. Поскольку студия принадлежала Всесоюзной фирме грамзаписи «Мелодия», коллектив получил аналогичное название. Мы записали сотни пластинок практически со всеми звездами советской эстрады. Наша музыка звучит в десятках культовых кинофильмов: «Джентльмены удачи», «Покровские ворота», «Человек с бульвара Капуцинов», «Бременские музыканты». Наш первый диск «Ваши любимые песни», где мы переиграли известные советские шлягеры в модной джазово-популярной обработке, мгновенно разлетелся миллионными тиражами. До сих пор существуют фанаты «Мелодии», которые по крупицам собирают наши редкие записи из старых спектаклей и кинофильмов, звонят мне, просят атрибутировать треки — действительно ли это мы играем. Наши старые виниловые пластинки до сих пор перепродаются за большие деньги и ценятся коллекционерами. Все это благополучно продолжалось до 1991 года, когда Советский Союз прекратил свое существование. По звукозаписывающей отрасли был нанесен сокрушительный удар. Государственная союзная студия грамзаписи была фактически расформирована, музыкальный архив в значительной степени утрачен, а музыканты в одночасье оказались на улице без средств к существованию. Ансамбль «Мелодия» прекратил свое существование. Лично мне после закрытия ансамбля пришлось пару лет поиграть в ресторанах, чтобы банально выжить. И радости в этом, поверьте, было очень мало. Что дает вам силы и энергию в 82 года продолжать руководить знаменитым оркестром, дирижировать и активно гастролировать? Я отвечу вам очень честно и банально. Это страх. Страх лишиться сцены. Страх потерять эту невероятную радость — дарить эмоции людям и самому себе. Страх в один прекрасный день проснуться и осознать, что ты стал частью огромной, безликой пенсионной компании. Конечно, я мог бы сейчас встать в красивую позу, надуть щеки и пафосно рассуждать о грандиозных творческих планах, о том, сколько всего я еще не успел сказать человечеству и сколько задумок не воплотил. Но истина в том, что мне просто страшно превратить свою жизнь во что-то неудобоваримое, непривычное и в конечном счете абсолютно бессмысленное. Пока у меня есть сцена — я живу. Что является для вас главной опорой в жизни? Моя жена Инна. Мы вместе уже 38 лет. Знаете, в чем секрет нашего долгого и успешного брака? В том, что мы абсолютно разные люди. Безусловно, у нас незыблемый общий фундамент — базовые человеческие ценности, отношение к жизни, даже политические взгляды у нас совпадают. Но при этом мы сохраняем разность характеров, которая позволяет каждому иметь свое личное, независимое мнение. Мы можем спорить по какому-то поводу буквально до крови, а потом так же бурно и радостно мириться. При этом у нас в семье чистый матриархат. Но если серьезно, все строится на глубочайшем взаимном уважении. Настоящая любовь со временем не исчезает, она просто трансформируется — из ипостаси юношеского страстного воздыхания и захлебывания она перерождается в нечто монолитное и прочное, что не позволяет людям существовать порознь. Возникает удивительный эффект присутствия. Даже когда я уезжаю на гастроли, мы чувствуем друг друга на расстоянии. Я беру в руки телефон, чтобы набрать ее номер, а в эту же секунду раздается звонок — Инна сама мне звонит. Я начинаю фразу — жена ее заканчивает. Мы срослись. Что вы посоветуете молодым музыкантам, которые только начинают свой путь? Каждый человек должен до конца заниматься исключительно своим делом. Музыка — это жестокая профессия. Если молодой человек решает посвятить себя музыке, возможно, стоит сразу его честно предупредить — она вряд ли сделает его сказочно богатым. Джазовые музыканты — это фанатики. Чтобы давать джазовые концерты, этим нужно жить круглый год, каждую секунду, а не просто выходить на сцену от случая к случаю, чтобы спеть пару песен. Искусство джаза одновременно и безумно сложное, и удивительно простое. В нем бесконечное количество граней, и для каждого человека джаз представляет собой что-то свое, глубоко личное, то, что способно согреть ваше сердце, ваши уши и создать потрясающий, наполненный смыслом фон для всей повседневной жизни. Благодарим зал «Зарядье» за помощь в организации съемки. Фото: архив музыканта Бориса Фрумкина Если вам удобнее смотреть на YouTube, то видео здесь.

video Борис Фрумкин видео джаз Олег Лундстрем Советы старейшин