«Если не заниматься политикой, то она займется тобой» — вице-спикер Госдумы Владислав Даванков
На предвыборном съезде в Москве в начале июля партия «Новые люди» определится с кандидатами в депутаты на выборах в Госдуму. Учрежденная и зарегистрированная в 2020-м партия всего через год получила на выборах представительство в нижней палате российского парламента, 68 депутатов от «Новых людей» вошли в законодательные собрания субъектов РФ, в том числе в состав Московской городской думы. Вице-спикер Госдумы, депутат от «Новых людей» Владислав Даванков рассказал «Москвич Mag», почему в этом году на выборы должно прийти больше избирателей, как безразличие и политическая апатия мешают победить нищету и почему принятие закона о платформенной экономике привело к катастрофическим последствиям для региональной экономики.
Владислав Андреевич, вашу партию можно назвать оппозиционной?
Конечно, можно. У нас даже справка об этом есть: недавно нам выдали диплом как самой эффективной оппозиционной партии. У нас максимальное количество принятых законопроектов относительно инициатив, внесенных в Госдуму другими оппозиционными фракциями. Но если серьезно, главный вопрос сегодня не в том, оппозиция мы или нет. Все партии соревнуются за доверие людей, каждая ставит себе максимально высокую планку, чтобы ее программа откликнулась. Проблема в другом — в апатии людей.
В прошлом году я вел избирательную кампанию в Новосибирске и области. На муниципальных выборах в одном из округов я ходил агитировал, встречался с людьми — везде билборды, самые креативные подходы. А в итоге две трети избирателей просто до участков не дошли. Ну и избрали как всегда. Вот к чему мы в оппозиции? К неверию людей в то, что что-то действительно можно изменить.
Безразличие и нищета связаны. Как победить нищету?
Безразличие можно победить только обстоятельствами — по-другому никак. И сейчас обстоятельства складываются так, что люди начали понимать: если ты не занимаешься политикой, то политика займется тобой. Сыграли свою роль в том числе отключения интернета.
Мы видим это в последних соцопросах: люди стали больше интересоваться политикой, тем, что происходит в стране, программами партий и конкретных политиков. А от этого напрямую зависит, пойдет человек на выборы или нет. Поэтому у меня появилась надежда: мне кажется, что в 2026 году на выборы придет больше людей, чем в 2021-м. Важна вера в то, что что-то можно изменить.
В последние годы тех, кто в это не верит, стало больше. Но сейчас независимо от того, за какую партию люди будут голосовать, они сформируют свое отношение и дойдут до участков.
Ограничения в интернете ведут к цифровой деградации. Как защититься от нее?
Если бы в 1960-х годах отключили телевидение и радио и сказали, что теперь все новости мы будем узнавать только из газет, люди расстроились бы точно так же. Для них радио и телевидение были привычными каналами получения информации — как сегодня интернет.
В нашей партии люди современные и прогрессивные, поэтому любой откат в прошлое мы воспринимаем негативно. В ЛДПР, например, постоянно напоминают о нашем имперском прошлом до 1917 года, коммунисты вспоминают лучшие советские времена, но никто из них не говорит о том, что мир очень быстро меняется: меняется образование, появляются новые профессии.
Любую площадку можно запретить и заблокировать: если на ней сотни тысяч пользователей, среди них обязательно найдется и педофил, и наркоман, и кто-то еще, кто несет угрозу обществу.
Вот простой пример того, как мы за этими изменениями не успеваем. Еще года три назад в одном из интервью я сказал, что домашние задания в школах в их нынешнем виде надо отменять и искать новые подходы. Собак на меня тогда не спустил, наверное, только ленивый. Но любой современный родитель, у которого ребенок ходит в школу, скажет: дети заходят на сайты с готовыми домашними заданиями — количество обращений к этим сайтам достигает миллиона в день и резко падает в выходные. Дети списывают, родители об этом знают, учителя задания проверяют и тоже понимают, что все списано. Получается круговорот неэффективности.
Говорят, что, если ты что-то переписал от руки, может быть, что-то и запомнишь, но с этим можно поспорить. Новые подходы искать надо в любом случае, а с появлением искусственного интеллекта это стало очевидно: чему учить детей, какими должны быть домашние задания, какие профессии будут востребованы — это серьезнейший вызов для образования.
Так и с интернетом. Люди понимают, что цифровая среда — это часть нашей жизни, и здесь нужен баланс между безопасностью и развитием. Любую площадку можно запретить и заблокировать: если на ней сотни тысяч пользователей, среди них обязательно найдется и педофил, и наркоман, и кто-то еще, кто несет угрозу обществу. Но стоит ли ради этих троих закрывать площадку для сотен тысяч остальных? Думаю, что нет.
Вряд ли кто-то вам возразит. Но философ Дугин, например, недавно заявил, что интернетом следует поощрять за примерное поведение.
Я допускаю, что в России есть люди, разделяющие его довольно парадоксальную точку зрения. И мы не против того, чтобы они ее высказывали. Было бы только полезно узнать, сколько у Дугина реальных последователей. Если выяснится, что 80% людей против, то власти не смогут это мнение не учитывать. Это вопрос восприятия и включенности, причем включенности в прямом смысле слова.
Ведь люди могут быть в отпуске и спокойно потреблять контент, загорая на пляже, а могут сорваться из того же отпуска, чтобы помогать и волонтерить, как было после трагедии в Анапе, когда разлился мазут. Я могу привести тысячу примеров того, как люди узнавали о случившемся и тут же становились волонтерами. И именно от этой включенности все и зависит. Два года назад наша петиция о замедлении «Ютуба» за несколько дней собрала 3 млн подписей. Думаю, только это и позволило дальше пользоваться сервисом в России хоть в каком-то виде: если бы петиции не было, то и «Ютуба» у нас уже не было бы. Все, кроме нас, тогда промолчали.
Помните, после пожара на Останкинской телебашне в Москве несколько дней не было телевидения?
По-моему, у меня уже тогда был смартфон, и телевизор я не смотрел. А вот когда не стало «Ютуба», я почувствовал, что у меня отнимают часть жизни.
Я как историк очень люблю смотреть курс лекций по антропологии — о подходах к происхождению жизни, его читает иностранный университет. И тут я почувствовал, что лишился части знаний. Проверил все площадки — этих лекций больше нигде не было. Ну как же так! Собственно, так и появилась наша петиция.
Вам не кажется, что общество разделилось надвое: одна часть живет в парадигме борьбы и потерь, а вторая инфантильно потребляет?
Я бы напомнил один момент из времен ковида, который я тогда отмечал. Каждый день публиковали сводки, сколько человек скончалось. Помните пики, когда за день умирали по несколько тысяч? Переживания были — ведь это могло случиться где-то рядом, и первые жертвы стали появляться у знакомых наших знакомых.
Но самое большое негодование вызвал тогда не сам ковид, а закон об обязательных QR-кодах, без которых нельзя было выйти на улицу и зайти в заведение. Так было именно потому, что это коснулось каждого: каждый понял, что часть свобод собираются у него забрать.
У нас во фракции тогда была дискуссия и голосование — кто-то голосовал «за», кто-то «против». Кто-то ставил во главу угла жизни людей, а кто-то — базовые права, записанные в Конституции, прежде всего свободу передвижения. Было четко видно различие между большими и небольшими городами и срез по возрасту: люди постарше говорили, что здоровье важнее, а те, кто помоложе и из городов, что твое здоровье — это твоя ответственность, и мы сами вправе решать, что делать с собственным телом.
Вот и сейчас я бы не стал жестко делить общество на тех, кто живет в парадигме войны, и тех, кто инфантильно потребляет контент. Все дело в дистанции: события всегда видятся иначе на расстоянии, а когда они близко, восприятие обостряется.
У меня есть информация из одного не очень благополучного города на Урале, где ваши активисты призывают местных жителей сажать цветы и деревья. Это такая агитация?
Страна большая, городов много, у нас 2 тыс. муниципальных депутатов, а вы говорите про одну акцию. Она не может свидетельствовать о какой-то общей проблеме. В соседнем городе, например, наши активисты в это же время могут проводить мероприятия для старшего поколения.
Пожилые люди часто чувствуют себя одиноко. И самые яркие отклики у нас как раз там, где пожилых вообще приглашают на дискотеки. Люди, которым за 70, находят друг друга и даже женятся. Мы начали это в Новосибирске, а потом и другие регионы подхватили.
В Москве есть почти такая же городская программа — «Активное долголетие».
Москва — это далеко не вся Россия. Поверьте мне как бывшему кандидату в мэры Москвы. Проблемы москвичей совершенно не такие, как в большинстве городов. Взять хотя бы мой родной Смоленск. Я родился в военном городке и часто туда приезжаю. Главная проблема там — городок вообще не убирают. И все потому, что уже пять или семь лет власти не могут определиться, кому принадлежит эта земля — Минобороны или городу: не хотят ее ни передавать, ни как-то иначе определить статус. Когда однокашники увидели, что я стал депутатом, они мне написали, и мы вместе протоптали эту дорожку. Сейчас вопросы передачи земель Минобороны городу Смоленску решаются проще, и мы можем этому содействовать. В нескольких домах вопрос мы уже решили, но это заняло целых два года. Зато теперь там и цветы с деревьями можно начать сажать.
Вы только что сказали, что Москва не Россия. Бюджетов в регионах не хватает на развитие, уровень жизни в Москве намного выше.
За последние два года я побывал более чем в 70 регионах. И люди везде говорят примерно одно: «Зачем нам какая-то программа развития? Сделайте, пожалуйста, чтобы у нас было, как в Москве». Чтобы дороги были широкие и без дыр, чтобы строились дома и шла реновация, чтобы людей расселяли из бараков на Дальнем Востоке и Севере — из сталинских бараков, где даже туалетов на улице нет. Вопрос ведь в том, как бороться с бедностью.
Первая причина, почему в регионах живут хуже, чем в Москве, — это неравномерное распределение поступлений от налогов: большая часть денег направляется в Москву. Смотрите, как сейчас повсюду закрываются торговые центры и магазины — все уходит в онлайн. А когда магазин закрывается, куда деваются налоги, которые платил владелец торговой точки? В Москву. Потому что так устроена система онлайн-продаж: центральный офис в Москве — значит, и налоги здесь, а региону остается только налог с комиссии в пункте выдачи. Это явная несправедливость.
За последние два года я побывал более чем в 70 регионах. И люди везде говорят примерно одно: «Зачем нам какая-то программа развития? Сделайте, пожалуйста, чтобы у нас было, как в Москве».
Сейчас мы обсуждаем с правительством, как на фоне резкого роста онлайн-продаж оставлять в регионах хотя бы те налоги, которые раньше платила розница. Это не просто спасло бы ситуацию, это дало бы регионам хоть какой-то воздух на развитие. А пока денег не хватает вообще ни на что: планируется сокращение государственных расходов практически по всем статьям, в этом году бюджет дефицитный, и осенью в Госдуме предстоит непростое обсуждение того, каким будет 2027-й.
По сути, у предпринимателей забрали часть прибыли. Крупные игроки вроде Wildberries и Ozon значительную часть прибыли оставляют себе — не местным предпринимателям, которые раньше что-то производили, шили одежду, делали кондитерские изделия. Все уходит большому игроку, а он платит налоги в Москве. Это еще бóльшая несправедливость. Да, есть субсидии, субвенции, прощение долгов регионам, но это латание дыр, а не способ изменить ситуацию.
Это стало возможно благодаря закону о платформенной экономике, который приняла Госдума.
Мы собираемся проанализировать правоприменение этого закона и внести корректировки. Позиции есть разные, но я считаю, что в целом он скорее вреден: это попытка описать систему, которая существовала два-три года назад. Никто при этом даже не попытался представить, какой экономика будет в будущем — с искусственным интеллектом, с большими онлайн-платформами; какой будет наша страна и кого нужно обучать уже сейчас для экономики, которая будет через пять лет. Экономического прогноза, видения будущего нет.
А ведь в нашей партии много предпринимателей, и они говорят, что главная проблема для бизнеса сегодня именно отсутствие понимания, что будет через год. В диалоге с правительством мы едва-едва отбились от предложений вдвое поднять порог для упрощенного налогообложения — это заслуга партии «Новые люди». То же касается льгот для айтишников. А они ведь люди, легкие на подъем: взял ноутбук — и переехал. Самые патриотичные перебираются в Белоруссию: команда собралась, переехала в соседнюю страну, живет и работает распределенно и достигает успеха.
Вот еще пример той же непредсказуемости. Два с половиной года мы добивались пересмотра порогов оценки ущерба от экономических преступлений — статья УК 159, 160 и далее по списку. А выглядело это так: предприниматель или его бухгалтер допустил ошибку в расчетах не более чем на 300 тыс. рублей — и едет в места не столь отдаленные. Когда-то такая сумма считалась хищением в особо крупном размере, но пороги не индексировались больше десяти лет.
Вы не представляете, какое сопротивление это встретило у всей системы. Хотя ведь очевидно: предприниматель гораздо ценнее, когда он на свободе и работает, а не доказывает в суде в наручниках, что злого умысла у него не было и что 300 тыс. рублей в нынешних реалиях — это не особо крупный размер.
Как вы оцениваете кредитно-денежную и налоговую политику властей с учетом жалоб предпринимателей на фискальное давление?
Доля налогов от малого и среднего бизнеса сейчас выше, чем доходы от нефти и газа, и при этом налоговое бремя за последние годы только росло. Я знаю примеры, когда предприниматели закрывают бизнес прямо сейчас, не желая тянуть до конца года. Помните книгу «Атлант расправил плечи»? Вот так же: люди аккуратно со всеми расплачиваются — с подрядчиками, поставщиками, сотрудниками — все распродают, вешают замок на дверь и либо переезжают в другую страну, либо уходят в тень, чтобы незаметно для государства заниматься тем же.
Формул, по которым рассчитывают фискальное бремя и собираемость налогов, много, но результат часто расходится с прогнозом. Взять утильсбор: прогнозы, сколько дополнительных доходов государство получит от его введения и повышения, совершенно разошлись с тем, что вышло на деле. А вышло вот что. Я слышал, как люди говорили, что у них украли мечту: они мечтали о машине, представляли, какой она будет, сколько будет стоить, когда они ее купят, по какой ставке возьмут кредит, за сколько продадут старую. А теперь эта мечта ушла куда-то на пять лет вперед — и люди просто отказались от покупки. В итоге утильсбор дал кратно меньше. Это непоследовательность.
Постоянные изменения и корректировки приводят к тому, что предприятия не могут планировать даже на квартал вперед: меняются ставки Центрального банка, условия кредитования, условия платформ, особенно если это какой-нибудь FMCG-бизнес.
А какая у вас позиция по ключевой ставке Центрального банка?
Регулятору можно быть посмелее в снижении ставки уже сейчас. Мы постоянно в диалоге с Центральным банком и их логику понимаем. Но с учетом нынешних результатов, а именно отсутствия экономического роста, понятно, что экономика уже достаточно охладилась, и ставку пора снижать. Иначе отсутствие инвестиций приведет к тому, что через год мы увидим поломанные заводы, вышедшее из строя оборудование и закрывающиеся бизнесы — и так далее со всеми вытекающими.
Основные проблемы — миграция, дефицит рабочей силы, демография, доступность жилья. Вы знаете, как их решить?
Для наведения порядка в миграционной политике у партии «Новые люди» есть инициатива «Мигрант ID». Никто не спорит, нужны мигранты или нет, но мы должны быть уверены, что приехавшие не рецидивисты и не преступники и что они намерены, поработав в России, вернуться на родину. А если посчитают нужным, могут по всем правилам получить гражданство.
Что мы видели раньше? До прошлого года в стране не было ни одного человека, который знал бы, сколько в России сейчас мигрантов. Базы учета были распределены по регионам, каждый регион принимал собственные решения, и единой миграционной политики государства как таковой не формулировалось. Были разные игроки, было правительство, было недовольство людей тем, что в некоторых регионах мигрантов слишком много.
Мы считаем, что порядок наводить надо. Лидер «Новых людей» Алексей Нечаев предложил идею «Мигрант ID» президенту Путину, и тот ее поддержал. Москва стала первой, где это заработало, еще в нескольких регионах система действует в пилотном режиме. Рассчитываем, что со следующего года «Мигрант ID» заработает по всей России и позволит управлять процессом.
До прошлого года в стране не было ни одного человека, который знал бы, сколько в России сейчас мигрантов.
С демографией все сложнее. У нас экспертов по демографической политике развелось слишком много: не проходит и недели, как кто-то предлагает девушкам рожать с 16 лет, не поступать в университеты, запретить аборты, понизить возраст согласия до 14 лет и так далее. И каждую неделю нам приходится повторять одно и то же: да отстаньте вы уже от женщин!
А ведь у демографической проблемы есть психоэмоциональная составляющая: семья должна быть уверена в будущем, в том, что завтра будет лучше, чем сегодня, а послезавтра лучше, чем завтра. Но экономическая ситуация и постоянные изменения правил этому сейчас не способствуют.
Единственный по-настоящему успешный проект по демографии был реализован лет десять назад на Сахалине. Там был целый комплекс мер поддержки, и одна из главных — семья могла получить льготную ипотеку не после рождения ребенка, а до. Со вторым и третьим ребенком ставка по ипотеке понижалась. И это дало резкий рост рождаемости. Программа не дешевая. Но если считать, что демографические проблемы — одна из главных угроз для нашей страны на горизонте 10–15 лет, то ресурсы и источники финансирования для нее должны найтись.
В программе партии «Новые люди» все это есть — сейчас мы ее уточняем и дописываем. Она рассчитана на три года и состоит примерно из ста пунктов. Мы знаем, что нужно делать, чтобы наша страна прирастала людьми.
Фото: Фото: Евгений Мессман/ТАСС
