«Чтобы экономика «полетела», нужны три вещи» — президент «Росспецмаша» Константин Бабкин
Резкий спад производства российской сельскохозяйственной техники в последние годы в наименьшей степени связан с западными санкциями, считает президент ассоциации «Росспецмаш», председатель совета ТПП по промышленному развитию и сопредседатель Московского экономического форума Константин Бабкин. По его мнению, основные причины кризиса в этой и других производственных отраслях — политика охлаждения экономики, высокая ключевая ставка и укрепление рубля. Константин Бабкин рассказал «Москвич Mag», почему попытки России встроиться в западную систему выглядят абсурдно, для чего российские производители сельхозтехники переносили завод в Канаду и какие технологические задачи надо решить, чтобы создать полностью беспилотный комбайн.
Константин Анатольевич, как вы оцениваете ситуацию в российской экономике?
Если сузить горизонт обзора и посмотреть на несырьевой производственный сектор и на отдельно взятую отрасль сельхозмашиностроения, то можно сказать, что в последние три года в нашей экономике обостряется кризис.
В советские годы сельхозмашиностроение было передовой отраслью. Например, первый в мире самоходный зерноуборочный комбайн массового производства был создан в Советской России в 1930-е годы, назывался «Сталинец». Советский Союз производил в среднем порядка 200 тыс. тракторов в год, а в лучшие годы — до 600 тыс., это очень много. Наша техника поставлялась в десятки стран мира, мы конкурировали с ведущими на тот момент производителями. Индийских и китайских машин на мировом рынке тогда просто не было. А сейчас китайцы — технологические лидеры.
В 1990-е годы отрасль кое-как выжила, хотя многие предприятия погибли. В конце 2000-х и 2010-х годах началось восстановление, появились надежды на развитие — строились новые заводы, выпускались новые модели. Но это было не опережающее развитие, а попытки догнать мировых лидеров. С 2023 года начался серьезный спад, и сейчас мы производим раза в два меньше сельхозтехники, чем даже в 2023 году. На экспорт идет порядка 10% от всего выпуска, в основном в страны ближнего зарубежья.
Спад в наименьшей степени связан с санкциями, хотя, конечно, они по нам ударили. Но гораздо сильнее по нам ударила политика охлаждения экономики, в частности повышение ключевой ставки. Это вызывает радикальное торможение производства. Сыграло роль и увеличение налогов, и сворачивание мер поддержки промышленности и сельского хозяйства.
Отдельной проблемой стало укрепление рубля. Наша продукция на внешних рынках стала значительно дороже в валютном исчислении, а значит, она теряет конкурентоспособность. Только за пять месяцев этого года рубль подорожал на 30%, и для конечного потребителя наш комбайн стал дороже на 30%, хотя ничего не произошло, кроме изменения курса. Это касается всех производственных отраслей, не только сельхозмашиностроения.
Чем продиктована политика охлаждения экономики и почему она не учитывает интересы реального сектора?
Развитие науки, в том числе экономической, происходит не просто через накопление знания, а через смену парадигм, через смену систем ценностей. Когда мы начали пытаться строить капитализм, мы стали встраиваться в западную систему, в мировое разделение труда. Подразумевалось, что мы, Россия, будем поставлять на Запад и в целом на мировой рынок преимущественно сырье — газ, нефть, круглый лес, металлы, не сильно обработанные, удобрения, а все остальное будем покупать. Этот подход на ура был воспринят в 1990-е и применялся в 2000-е. Какое-то время он казался продуктивным. Мы избавились от очередей, дефицита, пересели на лучшие автомобили, в магазинах появилась любая еда.
Но, следуя по этому пути, мы пожертвовали многими успешными несырьевыми отраслями — авиастроением, станкостроением, автомобилестроением, легкой промышленностью и много чем еще. Фактически пожертвовали всем несырьевым сектором, чтобы поставлять сырье на мировой рынок и иметь возможность массового импорта.
Сейчас эпоха другая. Стремление встроиться в западную систему выглядит абсурдно. Мы находимся в жестком конфликте с Западом. Однако если посмотреть на денежно-кредитную, налоговую и внешнеторговую политику, то они пока соответствуют парадигме прежней эпохи, которую заложили Гайдар, Чубайс, Кудрин и которую продолжают нынешние их последователи у руля экономической власти Набиуллина, Греф, Орешкин и Силуанов.
Эти люди сформировались как специалисты и достигли высоких постов именно в старой прозападнической глобалистской парадигме и продолжают в ней мыслить. А она предполагает, что развитие несырьевого сектора — это лишняя трата денег и усилий. Отсюда желание охлаждать экономику, сделать так, чтобы хорошо зарабатывали банки и сырьевые компании, пережить период конфликта с Западом и снова действовать так, как действовали в 1990-е годы.
Однако даже если допустить, что конфликт с Западом завершится, нельзя не учитывать, что их промышленность сейчас тоже переживает серьезный кризис. Не исключено, что через некоторое время мы просто не сможем там покупать станки, самолеты и электронику. Не потому, что нам не продадут, а потому, что сам Запад перестанет все это производить в достаточном количестве. Поэтому собственное производство нам сейчас нужно развивать в первую очередь.
Россия должна продолжать развиваться как капиталистическая страна?
Думаю, что капитализм пока себя не исчерпал и можно, действуя в этих рамках, без революционных переделов, радикально улучшить ситуацию. Что касается социальной сферы, я считаю, что государство должно поддерживать возможности бесплатной медицины, образования, доступного санаторного отдыха для большинства людей, детского отдыха. Государство должно быть не только социально ответственным, но и социально комфортным, с широкими возможностями для всех. Но это вопрос второго порядка. Пока мы находимся в кризисе, не созидаем и не производим ничего, благ мало, и делить их сложно.
В парадигме сырьевой модели, где нужно обслуживать только трубу, в принципе нужно мало рабочих рук. Она превращает миллионы людей в нахлебников. Они не нужны как созидатели, их таланты остаются невостребованными. Такая модель толкает к дикому капитализму. В конечном итоге все это приводит к сокращению населения. Но если мы встанем на путь новой индустриализации, то самой большой ценностью для общества станет именно созидающая сила людей. Государство должно создавать условия для того, чтобы они работали в полную силу, а для этого нужны комфортные города, качественные дороги, хорошая медицина и образование. Чтобы в семьях было много детей, которые отдыхали бы в хороших детских лагерях.
Когда наши эксперты говорят о демографическом кризисе, они подчеркивают, что как раз в странах Запада дела и обстоят хуже всего.
Существует сложная взаимосвязь между уровнем индустриализации, уровнем жизни и общей демографической ситуацией. Некоторые богатые страны вымирают сейчас, но я думаю, что причины этого лежат в нематериальной плоскости.
Ели мы посмотрим на общества, которые вымирают, и на те, где население, наоборот, растет, мы увидим, что прирост идет там, где ценят свои традиции, в глубоко религиозных странах — Израиле, исламских государствах. Там, где происходит модернизация не только экономики, но и социального устройства — провал.
Если в экономике нам нужна индустриализация, то в духовной сфере — сохранение традиций. Думаю, если удастся выстроить такое сочетание, то все у нас будет хорошо.
Как вы оцениваете ситуацию на рынке труда? Одни эксперты говорят о дефиците рабочей силы, другие — о скрытой безработице.
Нехватка рабочих рук и, что не менее важно, рабочих голов, инженеров, людей созидающих, несомненна. В сегодняшних условиях рентабельность производственного сектора низкая, поэтому и зарплаты у нас невысокие.
Но есть и другой аспект. Безработицы нет не потому, что реально не хватает людей, а потому, что текущая экономическая парадигма поддерживает все несозидающее. У нас многие миллионы здоровых мужиков и умных работящих женщин не занимаются производством, реальным созидательным полезным трудом.
Смотрите, самозанятый платит 6% со своего дохода, а рабочий на заводе отдает государству 43% своих доходов — 13% НДФЛ и 30% страховые взносы. Да, эти взносы выплачивает работодатель, но концептуально это не меняет ситуацию. Человеку интереснее работать курьером или охранником, чем пойти на завод.
У нас создана такая система отчетности, что бухгалтеров больше, чем в Америке, почти в полтора раза при экономике в десять раз меньше. У них миллион, а у нас около полутора.
Мы не развиваемся не потому, что у нас рабочих рук нет как таковых, а потому, что голова неправильно работает. Она отстала от момента.
Что нужно предпринять, чтобы ситуация изменилась?
Надо изменить три вещи, причем одновременно: во-первых, изменить налоги так, чтобы именно созидающий производственный сектор оказался в выигрыше, например, нужно вернуть инвестиционную льготу, не облагать инвестиции налогом, радикально снизить налоги на зарплату рабочих, поднять пошлины на экспорт сырья и энергоносителей — они на внутреннем рынке должны стоить дешевле, чем на внешнем, и вдвое дешевле, чем стоят сегодня; во-вторых, надо радикально смягчить денежно-кредитную политику — кредиты должны быть дешевыми, длинными, доступными для предприятий, для инвесторов и для обычных людей, чтобы они могли покупать квартиры, автомобили, крупную бытовую технику; в-третьих, нужен протекционизм стабильный и последовательный — мы до сих пор являемся членами ВТО и свято соблюдаем обязательства, связанные с этим членством: не поддерживать слишком сильно свое сельское хозяйство, не защищать свою промышленность, не вводить пошлины на импорт самолетов и автомобилей. На нас наложили уже тысячи санкций, а мы до сих пор соблюдаем навязанные нам правила ВТО. Если все выше перечисленное сделать, то экономика полетит, начнется мощное развитие, которое может продлиться полвека и даже дольше.
Что касается сельхозмашиностроения, у нас около ста предприятий производят машины. Они сумели выжить в нечеловеческих условиях, когда зарубежные конкуренты получают гораздо больше поддержки и работают в более выгодных условиях. Если этим предприятиям дать возможности для развития, поддержать их на внутреннем и внешних рынках, дать кредиты, их конкурентоспособность поднимется в разы, они сразу начнут инвестировать больше, больше продавать машин, достанут из архивов отложенные до лучших времен чертежи новых разработок, будут заказывать строительство новых цехов.
Вы переносили производство в Канаду, где более благоприятные условия для бизнеса. Как обстоят дела с этим проектом сейчас?
В 2008 году мы действительно купили в Канаде тракторный завод. В середине 2010-х, когда появились возможности, мы скопировали канадский завод, построили такой же в Ростове-на-Дону. Технологии, производственные линии — все это есть и сейчас. Производство в Канаде работало до 2023 года. С определенными ограничениями оно начало сталкиваться в 2020-м, когда из-за пандемии ковида перестали давать визы нашим сотрудникам. Потом запретили экспорт запчастей в Россию. В 2023 году канадцы включили уже жесткий протекционизм, сказали: «Все. Срочно продавайте завод. Если не успеете за несколько месяцев, отнимем». Мы продали его за треть цены.
Если сравнивать 2010-е годы с 2023-м, могу сказать, что в России ничего кардинально не изменилось. В 2013 году я по просьбе президента написал записку, в которой сравнивал условия производства в Канаде и в России. Там были отмечены два конкурентных преимущества России — ниже зарплаты и дешевле газ. Все остальное — налоги, логистика, охрана, учет, стоимость кредитов — было дешевле в Канаде. Так вот, на момент, когда мы оттуда уходили в 2023 году, ничего не изменилось. В Канаде все еще выгоднее было вести бизнес, а в России зарплаты все еще были заметно ниже.
Фото: предоставлено пресс-службой
