«Есть еще проблемка: вы родились вне брака» — отрывок из книги «Закон Генделя»

В издательстве «Альпина.Проза» вышел дебютный роман известного журналиста и бывшего ресторанного критика газеты «Коммерсантъ» Дарьи Цивиной «Закон Генделя». Это история о том, каково это — уехать из благополучных Москвы и Петербурга, чтобы заново строить жизнь в Израиле. Причем делать это в самые непростые времена. Главной героине предстоит столкнуться со сложным новым бытом и принимать судьбоносные решения вместе со своими уже взрослыми детьми. «Москвич Mag» публикует отрывок из книги, в котором все только начинается — с первой встречи и собеседования у строгого консульского чиновника. ...Или же стоит начать с визита к московскому стоматологу. Я лежу запрокинувшись в зубоврачебном кресле под ослепительным прожектором. Слушаю с распахнутым ртом и зажмуренными глазами, сквозь мерное жужжанье бормашины уютный разговор врача с медсестрой: кто что принес из дома к чаю. И вдруг чувствую, как мой рот заливает кровью. Врач, которую я выбрала в интернете из-за отчества Марковна и фамилии Бокушанская, понадеявшись, что она потомственный стоматолог, поначалу говорит медсестре тем же будничным голосом, как только что обсуждала пятипроцентные творожки: «похоже, слизистую задели». Они пробуют отсосом остановить кровь, но вскоре обе срываются со своих рабочих мест и начинают орать, обнаружив, что разрезан мой язык, да так глубоко, что его приходится зашивать суровой черной ниткой в кабинете хирурга, а потом еще снимать швы, прямо накануне моей первой поездки в Страну. Но суть не в том, что язык раздулся и невыносимо болит при малейшей попытке им шевелить, и уж совсем не в том, что из-за этой травмы я не могу ни есть, ни пить, а в том, что теперь я полностью лишена дара речи. Рыбы немы, рабы не мы, я приезжаю с двумя своими взрослыми детьми в аэропорт репатриироваться от «Сохнута» (еврейское агентство для Израиля) согласно Закону о возвращении, но при этом не то чтобы собираюсь остаться в Стране, мы едем получить паспорта и вернуться обратно, а дальше видно будет. И вся эта ситуация, конечно, меня ужасно напрягает, хотя столько вокруг примеров, кто сделал так же и теперь имеет гражданство, но даже не думает о переезде. «Не моя страна, не могу там жить», сколько раз услышишь в Москве подобное от беззаботных обладателей «дарконов» (заграничный паспорт гражданина Израиля), я слышала десятки раз и именно из-за всего этого не планировала получать гражданство, не собиралась никуда ехать, ничего этого не хотела. Пока не случился февраль. И вот в аэропорту, где предстоит дознание (а по приезде разговор при выдаче документов), я стою, не в силах пошевелить языком, и чувствую невероятное облегчение. Потому что, как только тебя что-то спрашивают, ты просто мычишь в ответ, приоткрываешь рот и показываешь пунцово-синий язык. Сейчас, когда, ввиду самых неожиданных обстоятельств, я уже год живу в Стране и испытываю к ней чувство благодарности и ревности, как ребенок к матери, у которой есть куда более удачные дети, раньше заговорившие на иврите и заходившие на работу, меня снова то и дело накрывает чувство немоты. Ты хочешь сказать, но не можешь. Раньше невозможно было говорить, что думаешь, по причинам безопасности. Теперь — по причинам плохого словарного запаса. И только один-единственный раз в жизни я не хотела и не могла говорить одновременно, получив право на молчание у стоматолога-терапевта с еврейской фамилией и тридцатилетним стажем, дипломом МГМСУ им. Евдокимова, там же интернатура. В самолете «Эль Аль», вылетевшем из Москвы в Тель-Авив, разносили обед. В хрустящем пластиковом боксе был хумус, огурцы, нарезанные соломкой, оливки, маленькая пита. Я помню ощущение пронизывающей боли, когда хумус, заправленный лимонным соком, попал на искромсанный язык. Искры сыпались из глаз, но я через силу продолжала жевать. Это была первая моя еда после травмы, и это было так вкусно... Когда я кручу в голове начало истории, мне кажется очень символичной московская моя немота накануне перелета в Тель-Авив. Хотя и другая первая фраза часто приходит на ум, когда я засыпаю среди бела дня, сморенная жарой, в темной спальне, разлинованной тенями оконных «трисим» (жалюзи — ивр.) с дрожащими солнечными бликами: «Есть еще проблемка, вы родились вне брака». Яков Гендель, чиновник израильского консульства, в кабинет которого мы попали по делам репатриации, был молод, рыж, бородат и бесстрастен до тех пор, пока не брал в руки документы, предназначенные для проверки. Это был уже второй раз, когда мы пришли к нему на прием, спустя год ожидания и первой неудачной попытки получить визу. На этот раз главным объектом консульской проверки оказалась трудовая книжка моей бабушки. За всю долгую жизнь Цивина Юлия Альфредовна не вызвала у советских кадровиков и десятой доли того жгучего интереса, какой явил ее внучке и правнукам Яков Гендель. В полнейшей тишине он переворачивал ветхие зеленоватые страницы маленькой заляпанной книжечки, вдаваясь во все нюансы кадровых перестановок, позволивших моей бабушке начиная с двадцати шести лет работать секретарем, медсестрой, лаборантом, счетоводом, кассиром в булочной, киоскером, страховым агентом и билетером в кукольном театре «Сказка», ознаменовавшем кульминацию ее скромной карьеры, вплоть до последних граф «зачислена на должность ночного сторожа» в том же театре и «уволена в связи с переходом на инвалидность», спустя девять лет, в ее шестьдесят пять. На самом деле тут было о чем задуматься. Я, к примеру, до похода к Генделю даже не знала, что бабушка не только продавала билеты в «Сказку», но и охраняла ее по ночам, как не задумывалась и о многочисленных увольнениях, и том, что за ними стояло, какие этому сопутствовали разборки и конфликты, кто был их зачинщиком, как это воспринимала сама бабушка, родившая в тридцать семь лет сына с прочерком в графе «отец», и что говорили обо всем этом ее младшие сестры. Одна — Тонечка — всю жизнь работала медсестрой, последовав по стопам родителей — врача неотложной помощи Альтера Иосифовича Цивина, уроженца Витебска, и его жены Тамары Иосифовны Либерман, акушерки из Риги. Другая — Раечка — до самой пенсии трудилась в «Кинопрокате», выявляя технические дефекты фильмокопий. По всему раскладу двухтомной трудовой книжки, штудируемой Яковом Генделем, получалось, что бабушка была белой вороной в семье Цивиных, и этот неутешительный вывод отображался на его высоком челе печатным ивритом. О том же лет с пяти догадывалась и я благодаря регулярным колким репликам, которые вполголоса позволяли себе бабушка и дедушка с маминой стороны. Но копаться в непростых отношениях двух семейных кланов сейчас не было никакого резона, потому что ни путаная биография моей бабушки, ни неуживчивый, судя по количеству мест работы, бабушкин характер никак не отменяли чистоты ее еврейской крови, как бы этого ни хотелось рыжему выскочке Генделю. Спустя десять минут удручающего молчания он с неохотой отложил трудовую книжку и столь же пристально уставился в мое свидетельство о рождении, разумеется, апостилированное и снабженное дополнительной справкой из питерского загса. Опять повисла пауза. Дочь и сын сидели сзади тихо, как мыши, нам почему-то не дали сесть в ряд, и я спиной чувствовала, как напряжение в тесном кабинете нарастает. Еще через минуту Гендель отложил свидетельство о рождении, взял в руки свидетельство о браке моих родителей, потом положил обе бумажки рядом, аккуратно состыковав их по краю, посмотрел на меня в упор бесстрастными серыми глазами и произнес без всякого акцента коронную фразу, с лету ворвавшуюся в наш семейный лексикон: «Есть еще проблемка: вы родились вне брака». В это мгновение я почувствовала, как Яков Гендель сокрушительно проигрывает партию, сделав заведомо неверный ход, что, впрочем, нисколько ему не мешало в отместку не проставить нам визы. Впервые в жизни моя кровь забурлила, почуяв родные гены загадочной папиной мамы, с которой я так и не сблизилась до самой ее кончины, и прилила к щекам от обиды за обоих родителей, чья любовь всегда ощущалась мною как нечто само собой разумеющееся. Я отлично помнила дату их свадьбы и все сопутствующие ей события — в неполные двадцать два года они расписались тайком от Юлии Альфредовны, а также от бабушки Люсика и дедушки Бори, после чего сходили на представление в цирк на Фонтанке и разошлись по домам. И только к концу месяца переехали вместе в съемную комнату в ленинградской коммуналке. Я посмотрела на Генделя в упор: «Родители поженились шестого февраля. Я родилась восьмого декабря. Десять месяцев. Я родилась в браке». Гендель еще раз уткнулся в бумаги и произнес безо всякого выражения: «Ждите в коридоре». Пугает и не дает писать не только опасность неверного зачина, который выхватываешь откуда-то изнутри неловкой клешней-хваталкой памяти, как из автомата с мягкими игрушками в пустынном советском кинотеатре после начала сеанса. Даже если зацепить ею какого-нибудь заманчивого зайчика или мишку, он, скорее всего, сорвется с крючка на полдороге, и придется начинать все сначала, бросив еще одну монету в металлическую прорезь, пока не кончится отложенная мелочь. Мешает еще чувство неловкости. Когда пишешь о себе, не надеясь на воображение, а опираясь лишь на опыт, то и дело натыкаешься на чужие границы, нарушать которые и страшно, и опасно. Например, моя дочь, главный триггер и локомотив нашей семьи. Могу ли я называть ее здесь настоящим именем, чтобы потом не рассориться? Достаточно ли написать, что все совпадения случайны и все персонажи вымышлены? Ведь текст, как и фото, лишь смутный отпечаток реальности, ограниченный рамками кадра, искаженный объективом камеры. Литерой «я» в нем обозначен лирический герой. А любая история, будь то дневник или исповедь, — не то, как было на самом деле, а как выразилось в словах. И все же я попробую двинуться дальше. Из тесного кабинета Якова Генделя — в водоворот страстей, ставших причиной моего внепланового возвращения. Из кресла стоматолога Бокушанской — в самолетное кресло «Эль Аль» — а оттуда за парту ульпана, обучающего репатриантов ивриту. Из пыльного двора с израненной клементиной на самой кромке района Шапира — в непролазные дебри израильского быта, которые дарят столько же каждодневных неприятностей, сколько и побед, придавая будничной жизни немыслимый азарт и наиважнейшее значение. Мне только спросить. Как я здесь оказалась и что со мной будет дальше. Дамы и господа, пристегните ремни, приведите спинки. Амен. Фото: сгенерировано в NanoBanana