«Во всем мире все меняется, но у нас — гораздо быстрее» — гендиректор ВЦИОМ Валерий Федоров
Наше общество высокоиндивидуализировано, считает Валерий Федоров. Гендиректор Аналитического центра ВЦИОМ рассказал Екатерине Архангельской о том, как противостоять нынешней общественной тревожности и каким должно быть государство, чтобы связка «наука — управление» работала максимально эффективно.
Валерий Валерьевич, все слышали о ВЦИОМ, но не все знают, чем конкретно он занимается…
ВЦИОМ был создан в 1987 году. Это была первая в СССР, не в России даже, а в СССР, профессиональная опросная служба. В США и Западной Европе такие службы появились приблизительно лет на сорок раньше. Советские специалисты во главе с Борисом Грушиным долго пробивали идею создания советского аналога «Гэллапа» и в конце концов нашли понимание у руководства страны. Разрыв в опыте с зарубежными коллегами был серьезный, очень многое пришлось быстро нагонять. Увы, этап становления ВЦИОМ совпал с деградацией и распадом СССР. Иногда задаю себе вопрос: если бы профессиональная опросная социология в нашей стране появилась на 10–15 лет раньше, а советское руководство научилось понимать наши данные и эффективно с ними работать, может быть, СССР и не развалился бы?
После 1991 года у нас добавились задачи маркетинговых, потребительских измерений. Но это скорее был способ выживания в бурных водах нарождавшейся рыночной экономики, чем призвание команды ВЦИОМ. Лидерами этой индустрии стали не мы, а филиалы глобальных компаний, которые изучают не столько мнения, сколько поведение людей — потребительское и медийное.
Мы же в начале нулевых вернулись к тому, с чего начинали — социально-политическим и социально-психологическим исследованиям. И постепенно развились до уровня полнофункционального аналитического центра. Сегодня мы так и называемся — Аналитический центр ВЦИОМ.
Основной фокус нашей работы — это социально-политические и социально-психологические опросы. Мы не просто предоставляем данные, а анализируем их, формируем прогнозы, сценарии и рекомендации. Всего в компании работают около 200 человек. В основном это эксперты и аналитики по самым разным направлениям: технологии, медиа, урбанистика, демография, рынок труда, внутренняя политика и так далее.
Мы работаем на стыке государства, общества, науки и бизнеса. Наша цель — поддерживать инфраструктуру обратной связи в интересах тех, кто принимает решения: и на уровне государства, и на уровне отдельных регионов, бизнеса, и на уровне третьего сектора, то есть некоммерческих организаций.
Можете вспомнить прогноз, который оказался абсолютно точным и которым вы гордитесь, и, наоборот, прогноз, который не оправдал себя вообще?
Один из примеров того, чем реально можно гордиться — национальные проекты. С 2024 года в паспорта всех проектов в качестве ключевых показателей эффективности помимо финансовых (количество потраченных денег) и физических (например, километры построенных дорог) внесены еще так называемые социологические показатели. То есть в рамках каждого проекта мы дважды в год замеряем мнение людей о том, как меняется их жизнь в той или иной сфере. Теперь руководители смотрят прежде всего на оценки людей, а не на тонно-километры и миллиарды потраченных рублей. Это результат долгой борьбы за то, чтобы деятельность власти мерилась не бюрократическими показателями, а человеческими. Борьбы за человекоцентричность в государственном управлении.
Я думаю, что около 50% состава Думы обновится. В большей степени это коснется тех, кто выдвигается по партийным спискам.
Если же говорить о прогнозах, то на первых выборах в Государственную думу в 1993 году никто не смог предсказать, что лидером станет оппозиционная ЛДПР во главе с Владимиром Жириновским. Никто из более чем 20 социологических служб и аналитических центров, которые тогда публиковали свои прогнозы! ВЦИОМ тоже ошибся. Точнее, у нас был верный прогноз, но он появился слишком поздно, и мы его не успели опубликовать. Никто не ждал, что победит ЛДПР, и нас с коллегами тогда всячески ругали за «кривые» прогнозы.
Но уже через два года, на выборах 1995 года, наше качество прогнозирования стало заметно выше. Мы в целом правильно спрогнозировали и состав Думы, и соотношение сил в ней. И относительно всех дальнейших выборов наши прогнозы в целом были довольно точными. Так что «разбитые армии хорошо учатся».
Но периодически случаются попадания пальцем в небо. Например, в 2013 году на выборах мэра Москвы мы успешно предсказали победителя и номер два, но не смогли точно предсказать уровень явки и сколько голосов наберет каждый из кандидатов. За это нас тоже сильно ругали и обвиняли во всех смертных грехах.
Мы провели анализ и поняли, что причиной неточности прогноза стали особенности метода опросов, который мы тогда применили. Это был телефонный опрос, но в основном мы звонили на стационарные телефоны, а не на сотовые. Поэтому нам отвечали преимущественно сторонники одного из кандидатов, тогда как более молодые и активные оппоненты, пользовавшиеся сотовыми телефонами, из выборки выпали. Мы учли это, снизили долю стационарных телефонов в выборке до 50%, а еще через несколько лет полностью исключили их из выборки, и это позволило значительно увеличить точность прогнозов.
Однако сейчас картина снова меняется: телефонные опросы работают не так эффективно из-за нежелания людей отвечать на звонки с незнакомых номеров, вызванного взрывным ростом телефонного мошенничества. И прогнозировать становится снова гораздо труднее.
Вероятно, вам на помощь приходят технологии. Какую роль играет в вашей работе искусственный интеллект?
Когда калькуляторы только-только входили в нашу жизнь, были распространены опасения, что люди разучатся считать. Но этого не произошло, более того, люди нашли себе гораздо более интересные и сложные применения. Так, думаю, будет и с ИИ. Эта технология невероятно полезна в условиях дефицита рабочих рук, она позволяет добиваться большего меньшими силами, экономит время и ресурсы. Мы используем такие технологии достаточно активно, но пока они играют служебную роль — позволяют упрощать работу и экономить средства и усилия.
ИИ используется для ускорения обработки массивов данных, позволяет автоматизировать множество рутинных операций, готовить отчеты. Шаблоны отчетов он делает уже вполне прилично, но человек их, конечно, дорабатывает.
ИИ также помогает аналитической работе — ведет поиск, вычисление смысловых ядер, новых идей. Конечно, это не отменяет мышления, человеческой аналитики и интеллектуальной работы.
Одно из магистральных направлений, где мы используем ИИ-технологии — телефонные опросы. Если бы не эффективный телефонный робот, рентабельность опросов уже сейчас была бы отрицательной. Но люди сопротивляются: как только респондент понимает, что общается с роботом, он в большинстве случаев бросает трубку. Люди привыкли уже, что в «Аэрофлоте», в каком-нибудь сервисном центре им отвечает робот почти человеческим голосом. Думаю, со временем привыкнут и к роботам в социологии…
Можете ли вы что-то сказать относительно прогнозов предстоящих в сентябре выборов в Госдуму?
Мы обязательно свои прогнозы сформулируем, но чуть позже. Пока можно сказать, что радикально партийный состав Государственной думы не изменится. Некоторое время назад мы предполагали, что «Справедливая Россия» может выпасть, но последние опросы показывают, что она все еще в обойме. А лидером, конечно, будет «Единая Россия», но конкретный результат я пока не назову.
Что касается новых партий, их появление в Думе маловероятно. В нашей системе довольно сложно, не будучи парламентской партией, стать таковой. За последние 20 лет я вот помню три случая — «Родина» в 2003 году, «Справедливая Россия» в 2007-м и «Новые люди» в 2021-м. Такой результат требует уникального стечения обстоятельств и правильной комбинации большого набора ресурсов — информационного, политического, лидерского, административного, финансового и так далее. Пока я не вижу серьезных претендентов на то, чтобы стать шестой думской партией.
При этом я думаю, что около 50% персонального состава Думы обновится. В большей степени это коснется тех, кто выдвигается по партийным спискам, но и одномандатников обновление тоже затронет.
Какие показатели общественного мнения, социологические маркеры должны быть сегодня на особом контроле у властей, чтобы не пропустить, скажем так, критичные перемены в обществе?
Это прежде всего интегральные показатели, такие как рейтинги — президента, правительства, губернаторов, партий, различные индексы. Это хороший инструмент, они очень чувствительны, как правило, и показывают, куда и как быстро меняется настроение людей.
Возьмем, к примеру, наш индекс счастья. При его измерении есть два базовых подхода — объективный и субъективный. Объективный — это индексы счастья, которые меряют материальную обеспеченность и социальную устроенность, там много параметров. Субъективный подход предлагает просто спросить человека: «А ты счастлив или нет?» Мы придерживаемся именно такого подхода. Он, на мой взгляд, дает лучшую картину и наделяет человека правом самому судить о себе, счастлив он или нет. В конце концов, критерии счастья у каждого свои. В начале XXI века в России человек считает себя счастливым, если у него есть определенный уровень благосостояния (скажем так, ему не приходится экономить на продуктах), если здоров он сам и его близкие люди и если он не одинок, не находится в социальной изоляции, если есть кто-то, кого он любит.
У тех же, кто считает себя несчастным, есть три важные особенности. Во-первых, они считают себя недостаточно обеспеченными материально. Мы не знаем, сколько у них денег, но знаем, что есть большой разрыв между тем, что они имеют в реальности, и тем, что они, как им кажется, заслужили. Например, миллионер может считать, что его обошли несправедливо, и он должен быть миллиардером… Шутка!
Второй фактор — нездоровье. Ну тут все понятно.
И третий фактор — сосредоточенность на жизни больших сообществ, когда вместо собственной жизни и жизни своей семьи человек ставит на первое место жизнь общества, человечества, планеты и все внимание направляет туда. Грубо говоря, читает слишком много «советских газет» и слишком близко принимает к сердцу все, что происходит в мире.
Мы смотрим не только мейнстрим, но и маргинальные явления. Пытаемся, как говорят в футурологии, ловить слабые сигналы до того, как они станут массовыми.
Мы публикуем свой индекс счастья каждый месяц. Сейчас его значение снизилось. Это значит, что люди сегодня в менее позитивном настроении, чем несколько месяцев назад. Для властей это повод разбираться, что произошло, почему те же самые люди реже чувствуют себя счастливыми.
Есть еще различные социально-психологические индикаторы. Например, наши коллеги замеряют инфляционные ожидания, а мы недавно запустили новый инструмент — «эмоциональный тонометр». Это наша авторская методика, которая позволяет оценивать, какие эмоции преобладают в российском обществе — жизнерадостные или тревожные, напряженные или сдержанные. Эмоции очень важны!
Этот список можно продолжать, но надо понимать: нет какого-то одного волшебного индикатора. Индикаторов много, они разные, ситуация меняется, жизнь людей меняется, контекст, настроение. Важно постоянно замерять широкий спектр индикаторов, и если какие-то из них смещаются в желтую (не говоря уже о красной) зону, то это сигнал к тому, чтобы разобраться, что происходит. И затем принять какие-то управленческие решения, чтобы до красной зоны не доводить. А если их игнорировать, что случается, то общественную систему в целом начинает штормить.
Насколько велик риск пропустить этот самый выход в «красную зону»? Все-таки полноценное социологическое исследование процесс долгий?
В прошлом это было так — от постановки исследовательской задачи до квалифицированной интерпретации полученных данных могли пройти месяцы. Сегодня социология стала многократно более оперативной, она работает в режиме реального времени. Наша работа строится на множестве регулярных исследований, которые проводятся при любой погоде. В 1990-х мы вели ежемесячный мониторинг, с 2005-го перешли на еженедельные замеры, а с 2017-го — уже на ежедневные. Каждый день у нас проходит репрезентативный общероссийский опрос с выборкой 1600 человек. И если вчера что-то произошло, сегодня мы уже знаем, как люди на это реагируют.
Связка «наука — управление» в нашем случае работает очень эффективно. Это большой успех российской власти, который нельзя не замечать. Но есть и риски, разумеется. Я их вижу не в том, что мы не дадим своевременной и надежной информации для тех, кто принимает решения. Риски скорее в том, что мы не сможем правильно интерпретировать, распознать те неявные сигналы, которые нам общество посылает. Такое, к сожалению, бывает периодически.
Например, осенью 2011 года общественные настроения перед выборами в Государственную думу мониторили все, и мы в том числе. Но никто не просчитал, какой масштаб после выборов наберет протестное движение, известное как «Белая лента». Определенные тревожные признаки были, но мелкого масштаба. И их не стали принимать всерьез. В итоге получили то, что получили.
Это стало хорошим уроком. Теперь мы смотрим не только мейнстрим, но и маргинальные явления. Пытаемся, как говорят в футурологии, ловить слабые сигналы до того, как они станут массовыми. Действуем как система раннего предупреждения о близящемся шторме.
Есть сейчас показатели, которые, скажем так, внушают опасения?
Наш «эмоциональный тонометр» показывает существенный рост тревожности. Тревожность — это механизм адаптации к меняющейся, нестабильной, труднопредсказуемой ситуации. Если вы тревожитесь — значит, вы живы. А вот если вы вообще не тревожитесь, если вы в апатии, это гораздо опаснее. Тогда с вами можно делать все, что кому-то надо (но не вам!). Думаю, мы, россияне, лучшие в мире «специалисты по тревожности». У нас все постоянно меняется. Сейчас во всем мире все меняется, но у нас — гораздо быстрее, и мы так живем последние сорок лет.
В общем, тревожность не опасна сама по себе. Опасно, если тревога копится и «черный ящик» наполняется раздражающими сигналами, а возможности выхода, выпустить пар — поворчать, поругаться, покричать, позлиться — нет.
Еще один фактор опасности — тревога без объяснений. Есть ощущение тревоги, а причина ее непонятна — это не очень хорошо. Объяснения должны быть, они могут идти от самого человека, сверху, сбоку, но объяснения нужны.
И третий, пожалуй, самый опасный фактор — это чувство потери контроля. Человеку всегда важно контролировать ситуацию, а для этого он должен понимать, что происходит. Когда вы тревожитесь, но думаете, что ничего не можете с этим сделать, тревога берет над вами верх. Не вы управляете своей тревогой, а она вами. Поэтому люди всеми силами пытаются контроль сохранять в самой непредсказуемой и тревожной ситуации, и это очень правильно.
И все-таки какие есть механизмы для снижения тревожности? Должно государство что-то предпринимать?
Безусловно! Главное, действовать надо, пока тревожность не превратилась в панику либо в апатию. Система должна быть в полном смысле чувствительной, человекоцентричной.
Государство как Левиафан, который все решает внутри себя, не ставя тебя даже в известность — это больше не модно, это не заходит. Наше общество — индивидуализированное, высокообразованное, самостоятельное, современное. Оно не массовое, не традиционное, не сельское.
Государство в таком обществе не может быть господином, оно должно быть инфраструктурой, демонстрировать, что оно работает на человека, что считается с человеком, учитывает его мнение. Это тоже очень большое подспорье в борьбе с тревогой.
Государство больше не может быть «где-то там, далеко и высоко, в башне из слоновой кости». Оно должно быть здесь, рядом, на расстоянии вытянутой руки, должно быть отзывчивым, или, как говорят социологи, респонсивным.
Тревожность — это механизм адаптации к меняющейся, нестабильной, труднопредсказуемой ситуации. Если вы тревожитесь — значит, вы живы.
Это база. Что еще помогает бороться с тревожностью? Первое: правила игры. Они должны быть понятными. В 1990-е годы в демографии возникло понятие «русский крест» — когда рождаемость сильно упала, а смертность резко выросла. Есть разные объяснения этого явления, одно из них, которое нравится мне: прежние советские правила перестали работать, а новые еще не сформировались. А когда правил нет, человек возвращается к естественному состоянию, по сути, к войне всех со всеми. Это худшее состояние, которое только может быть.
Второй момент, который помогает выходу из тревожности — внятная коммуникация. У каждого человека есть лидеры мнений, авторитеты. Те, кому он доверяет и чьи оценки для него важны. Некоторые из них рядом, это могут быть члены семьи, знакомые или коллеги. Есть и лидеры более высокого уровня: представители власти, политики, деятели культуры или священнослужители. Должна быть внятная коммуникация с их стороны.
В первую очередь коммуницировать с людьми должна власть. Объяснять, что происходит, что делать. Вы можете не верить объяснениям, вы можете действовать не так, как вам рекомендуют. Но объяснения и рекомендации должны быть. Без этого все рушится.
Третий важный момент — социальные лифты. Общество, с одной стороны, хочет, чтобы было все очень стабильно, а с другой — у него есть запрос на подвижность. Люди, которые нацелены на развитие, карьеру, достижения, должны иметь возможность реализовать себя, а не биться головой о стеклянный потолок. Тревожность надо утилизировать через быстрое социальное продвижение, через действия.
Четвертый элемент — образ будущего. Он необходим для принятия важных жизненных решений. Рожать или не рожать? Жениться или не жениться? Какую профессию выбирать? Какую квартиру покупать? Или дом? Или просто арендовать? Брать ли ипотеку?
Все это очень важные и дорогие решения, и чтобы их принимать, человеку нужно понимание, что будет дальше. Часто мы видим, что люди не вкладываются в отношения, не рожают детей даже не потому, что у них сейчас все плохо, а потому что они не знают, что будет дальше, и боятся, что завтра будет хуже, чем сегодня. Образ будущего — то, что может дать им опору.
И как у России обстоят дела по всем этим позициям?
Начнем с человекоцентричности. Здесь два уровня. Первый — это общая машинерия нашего государства, которая за последние пятнадцать лет преобразилась до неузнаваемости. У нас все цифровое, бесшовное, коммуникация с государством происходит почти мгновенно, все работает очень быстро. Стало очень мало гаишников, но много камер.
Цифровая трансформация убрала огромный массив коррупции — одну из ключевых причин недовольства и раздражения, То, что раньше требовало недель хождений по инстанциям, сегодня делается несколькими кликами. Это высшая степень человекоцентричности, в этом плане мы одни из мировых лидеров. За границей такой скорости, такого уровня цифровизации нет. Тем, кто сталкивается с зарубежными системами, они сейчас кажутся медленными и неудобными.
Второй уровень — это общение государственных лидеров с людьми. Люди доверяют не машинам, люди доверяют людям. И если лидеры молчат или демонстрируют свою оторванность — эффект, увы, печальный. Если же лидеры на одной волне с людьми, говорят с ними о проблемах, это создает совсем другие настроения. И чем тревожнее времена, тем интенсивнее надо практиковать такое общение — люди у нас понимающие, опытные, зрелые и готовы поддержать свое государство в лихую годину, если государство к ним относится по-человечески.
Что касается правил, то сейчас с правилами стало сложнее, чем прежде. В мире, в стране, в обществе идут большие изменения, а это всегда изменение правил. Эти правила переписываются, в моменте не всегда понятно, к добру это или к худу. Изменения почти всегда вызывают настороженность, опаску, критику. Должно пройти время, чтобы стало понятно, как это работает и как с этим жить. «Привычка свыше нам дана, замена счастию она». Но эта привычка должна сформироваться, а это требует времени.
Например, происходит национализация некоторых коммерческих активов. Домодедово, «Южуралзолото» — наиболее громкие примеры. Это относительно новое явление в нашей жизни, оно затрагивает в первую очередь предпринимателей как самую активную и самостоятельную часть нашего общества. Как раньше работала система, они понимали, а как сейчас — не очень понимают. Система перенастраивается…
Или беспилотники. Раньше москвичи полагали, что военные действия где-то далеко, на юге, в тысячах километров, а в столице — мирная жизнь. А теперь все видят, что это уже не совсем так. И как себя вести? Это вопрос.
Что здесь делать? Быстрее формировать новые правила и говорить: «О’кей, раньше было так, а теперь будет вот так». И как только люди понимают, как — уровень тревоги резко падает.
Что касается социальных лифтов: они работают, потому что военная ситуация требует быстрого темпа. И сейчас лифты заработали очень интенсивно — и в армии, и в бизнесе, и на госслужбе, и в политике. Появилось много новых людей. И будут появляться еще.
Образ будущего — тут довольно интересно. Примерно два года назад эта тема прямо ворвалась в повестку. Мы более или менее поняли, что происходит, научились жить в новых условиях, и встал вопрос: а что дальше? Начался поиск этого самого образа будущего. Уверен, мы наконец поймем, что же мы строим и куда плывем.
Как обстоят дела с возможностью выпустить пар?
Сейчас нет возможности выпустить пар в виде выхода на демонстрации или митинги. Со времен ковида такой возможности нет — у нас разрешительный порядок массовых выступлений, а не заявительный.
Что есть? Есть интернет, социальные сети, друзья, знакомые. В этом году мы столкнулись с довольно резкой реакцией людей на блокировку социальных сетей и мессенджеров, на отсутствие мобильного интернета. Дело в том, что интернет и соцсети — это уже не десерт, не лакомство, это — базовая инфраструктура, без которой десятки миллионов людей уже себя просто не мыслят.
Однако люди постепенно привыкают к новым правилам игры, все идет по известному сценарию: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. У большинства принятие уже произошло. Хотя есть и те, кто продолжает отрицать. И те, кто до сих пор гневается. Но их меньшинство.
Не могу не задать любимый журналистами вопрос. Холодильник победил телевизор?
Сейчас вопрос так в принципе не стоит, это устаревшая метафора времен советской власти, когда холодильники у многих были полупустыми. А у некоторых полными, но это давалось очень дорогой ценой: стоянием в очередях, изнурительным трудом по закатке того, что выращено на собственном участке. А по телевизору все было хорошо — надои росли, хлеба колосились. Этот разрыв со временем во многом и подорвал советскую власть: «одни слова для кухонь, другие — для улиц». Но сегодня ситуация иная: с холодильниками все нормально. За последние четыре года доходы не упали, а только выросли. Показатели бедности сильно снизились. У нас дефицит рабочих рук, безработица отсутствует. Люди не очень держатся за рабочие места, потому что знают, что с высокой вероятностью такую же работу найдут достаточно быстро.
Сегодня сложность не в том, что людям недостаточно какой-либо информации, наоборот, она в избытке. Люди защищаются от информации, а не ищут ее.
Кроме того, телевизор больше не определяет состояние умов — у многих теперь вообще нет телевизоров. Наша медиасистема сильно изменилась не только с советских времен, но и с начала нулевых. Она гибридная и разношерстная, состоит из множества источников информации и развлечений. В такой системе очень сложно, если вообще возможно, обеспечить единую линию, единый нарратив. Вам не нравится то, что показывают по каналу «Россия 24»? Отличная новость! Для вас есть канал «Охота и рыбалка». А если и это не устраивает — нет никакой проблемы найти другой контент.
То есть интернет все-таки победил телевизор?
Я бы сказал, платформа победила экран. Информационная среда сегодня такова, что профессионализм подачи информации часто не играет решающей роли. Сегодня сложность не в том, что людям недостаточно какой-либо информации, наоборот, она в избытке. Люди защищаются от информации, а не ищут ее. Создают специальные фильтры, чтобы вы их не перегружали. Тонут в море информации и пытаются выплыть.
И в завершение вопрос глобального порядка. Недавно вы назвали Дональда Трампа первопроходцем «нового дисгармоничного мира», который вот-вот должен обрести юридические очертания. Можете развить эту мысль?
До недавнего времени считалось, что государства формально равны между собой. Была высшая лига, пять государств — постоянных членов Совета Безопасности ООН. В остальном все равны. Но это всегда работало плохо, а сейчас перестало работать вовсе. Мы видим, что ООН окончательно превратилась в фикцию, она ничего не решает. Совет Безопасности по большому счету тоже ничего не решает. Вся прежняя инфраструктура юридически сохраняется, а фактически не работает. И каждый ищет свой путь, действует на свой страх и риск.
Прежние альянсы, союзы исчерпали себя. Многие критикуют ОДКБ, и критика эта справедлива, но посмотрите на НАТО, особенно после того, как пришел Трамп. НАТО превратилась в Змея Горыныча, который никуда не летит, а сидит на месте, потому что три головы тянут в разные стороны.
Или возьмем Израиль. Это ближайший союзник США. США заключают с Ираном сделку. Израиль говорит: «Нет, это не наша сделка. Нас вообще не спросили, мы будем действовать так, как мы будем действовать».
Поэтому наиболее вероятно, что в будущей конфигурации глобального управления государства равны уже не будут. Точнее, будут те, кто равен, и те, кто равнее. Идеальный пример я вижу в Венском конгрессе 1815 года. Тогда после Наполеоновских войн сформировался «концерт держав» в составе Великобритании, Австрийской и Российской империй и Пруссии. Эти государства объявили себя ответственными за сохранение мира и порядка в Европе. Потом в «концерт» еще взяли Францию. И это работало несколько десятилетий.
На мой взгляд, идеальный вариант! И поэтому малореальный. Более реальны другие, гораздо худшие варианты. Худший вариант — это когда нет вообще никакой юридической обвязки и каждый действует на свой страх и риск. Вот это очень опасная ситуация в мире, где много стран, обладающих ядерным оружием, и где интенсивно развиваются новые военные технологии — дроны, искусственный интеллект и так далее.
Я думаю, что какая-то юридическая формула все-таки будет найдена, но не сразу. До этого миру предстоит пройти тяжелый период войн и кризисов. И тогда, наученные горьким опытом, мы все-таки соберемся и какие-то основы утвердим. Но это не будет мир формально равных государств совершенно точно. Польша и Португалия не будут в этом мире равны с Китаем или Индией.
Фото: предоставлено пресс-службой
