Это мой город: архитектор Евгений Асс

О квартире с окнами на Садовое кольцо, которая помнит его еще ребенком, об уникальности Патриарших прудов, о том, что город — это прежде всего люди, об опустевшей Москве, а также о книге «9П», вышедшей к 80-летию. Я родился… В Москве, в доме архитекторов — полукруглом здании на берегу Москвы-реки напротив Киевского вокзала. Папа демобилизовался, а мама чудом выехала из тогда еще блокадного Ленинграда. Благодаря помощи друзей родители получили временное жилье — маленькую комнатку в подвале. 15 августа 1946 года родился я. Если точнее, родился я там, где появились на свет почти все мои сверстники и друзья, а именно в роддоме имени Грауэрмана на Арбате. Когда мне был год с чем-то, закончилось строительство так называемого генеральского дома 28/30 на Садовой-Кудринской. Его проектировал мой отец, архитектор Виктор Евгеньевич Асс, вместе с академиком Львом Владимировичем Рудневым, близким другом и соратником Владимиром Оскаровичем Мунцем. Образец довольно эклектичной, классицистического характера архитектуры, очень пафосной, монументальной. Отец определял ее как смесь венецианского стиля с петровским барокко. Дом предназначался для высшего генеральского состава, возвращавшегося с полей войны. Путем архитектурных хитростей, поднятия отметки кровли авторы проекта выкроили себе мансарду, где расположили цепочку двухэтажных квартир. Это были, как я теперь понимаю, не вполне законные действия, ставшие возможными благодаря авторитету Льва Руднева, к тому времени уже главного архитектора Министерства обороны. Сейчас живу… В этой квартире прошли мои детство, отрочество, зрелость и теперь уже наступила старость. Я даже стал задумываться о пьесе от имени квартиры, которая оказывалась в разных сценических ситуациях. Вот сюда приезжают молодые отец и мать с ребенком. Живут там втроем. Время от времени поселяется какая-нибудь няня или домработница, что по тем временам было вполне приемлемо. И вот ребенок подрос, женился, и в квартире живут четверо. Потом у молодой семьи рождается сын. Их становится уже пятеро. Моя мама умерла — мы опять стали жить вчетвером. Потом ушел и папа — стали жить втроем. Потом мой сын Кирилл повзрослел, женился, переехал. Мы остались вдвоем с женой. С тех пор как моя жена скончалась, в этой квартире я живу один. Такая вполне себе драма одного пространства в нескольких картинах. Так всю жизнь я прожил в этой квартире с окнами, выходящими на Садовое кольцо, со всеми шумами, которые с 1948 года сильно изменились. Помню их разнообразие. Не вставая с кровати, практически не открывая глаз, могу понять, какая сегодня погода. По звуку шин узнаю, идет ли дождь или снег. Другой стороной дом смотрит на Патриаршие пруды. Туда выходит кухонное окно. Можно даже вылезти на крышу. На крыше с видом на Патриаршие пруды мы прекрасно пировали. У нас имеется большой двор, где когда-то мы все, и дети, и внуки генералов, играли в футбол. Двор был пустым, подходящего для футбола размера. Теперь он весь заставлен автомобилями. В центре города таких пространств, где маленькие дети могли бы поиграть в футбол, фактически уже не осталось. Если выйти из ворот, пересечь Ермолаевский переулок, то оказываешься прямо на Патриарших прудах, где, собственно, и прошла вся моя жизнь. Любимый район… Любимый и единственный район тот, где живу. Мне кажется, Патриаршие пруды — уникальное градостроительное событие, которое бесценно. Конечно, можно вспомнить пруды лондонских парков, Центрального парка Нью-Йорка. Но я просто не встречал такого местного, неожиданно появляющегося среди плотной городской застройки зеленого оазиса с прудом посередине. Нелюбимый район… Трудно сказать. Например, Ясенево нелюбимый, но там когда-то жили мои друзья, туда я ездил время от времени. Район, в котором есть знакомые, перестает быть нелюбимым. Начало моей архитектурной карьеры было связано с проектированием Новогиреево, Перово и окрестностей. Ездил туда «привязывать» типовые дома и терпеть не мог этот район. Конечно, есть в этом какое-то высокомерие. Нет мест откровенно отвратительных. Люблю гулять… Недавно в Венеции я встретил русскую даму, давно там живущую. «А не могла ли я видеть вас бегающим по Патриаршим прудам?» — спросила она. — «Да, могли», — ответил я. — «Значит, это были вы?» — «Да, это был я». Я там бегал до тех пор, пока мог бегать. Сейчас хожу. Каждое утро. Встречаю там множество людей. Были времена, когда гулял почти через всю Москву и с огромным удовольствием обходил все районы. Я люблю бродить по Москве. Совмещаю приятное с полезным. Совершаю пешие деловые, функциональные походы. Например, иду в сторону Нового Арбата или до Третьяковки, Пушкинского музея. На Трубной площади у меня иногда бывают какие-то дела. Куда я хочу поехать, но никак не соберусь… Мы с женой очень любили гулять в Большом Ботаническом саду за ВДНХ. В одиночестве никак не могу собраться и поехать туда. Уже лет двадцать хочу сходить в Политехнический музей, но мне никак не дают этого сделать, к сожалению. Политехнические музеи во всем мире — моя страсть. Москва со временем изменилась… Шекспировский герой задает вопрос: «What is the city but the people?» — «Что такое город, как не люди?». Для меня город — это прежде всего люди. В том числе люди, которых по утрам встречаю на Патриарших прудах. Сменилось много поколений, многие покинули этот мир, новые пришли им на смену. Каждый свой день я отсчитываю количество утренних поздравлений, которыми обмениваюсь с гуляющими собачниками, бегунами и так далее. Если насчитал 20 «добрых утр», день будет успешным, если меньше — может и не очень. Детство и жизнь до определенного возраста — это накопление общений в городе, а потом время их утрат. Сейчас в городе у меня почти не осталось друзей и близких. Кто-то ушел навсегда, кто-то уехал и тоже, наверное, навсегда. Моя Москва страшно опустела. Я вижу много людей, гуляющих по Малой Бронной, но среди них нет ни одного из моих знакомых или они встречаются крайне редко. Тогда я набираю номер и говорю с кем-то из своих уехавших друзей. Так изменилась Москва со времен моего детства. Москвичи отличаются от жителей других городов… Думаю, об этом лучше спросить жителей регионов. Москвича еще можно сравнить с петербуржцем, потому что тут понятные конфигурации. А вот с жителем Пензы или Екатеринбурга даже не пытаюсь сравнивать. Основываясь на наблюдениях, можно сказать, что к москвичам относятся плохо, потому что они высокомерны, эгоцентричны, пользуются какими-то особыми благами. Себя я не отношу к тем москвичам, которые пренебрегают остальным населением страны. Но допускаю, что у сторонних наблюдателей может сложиться именно такое впечатление. Я вырос в петербургской семье. Это важная часть моего менталитета. Папа Москву недолюбливал. Родители оказались в Москве вынужденно. Так вышло. Папа до конца своих дней боготворил Ленинград-Петербург и меня в этом направлении воспитывал, утверждая, что в Москве вообще нет хорошей архитектуры. Мы с ним гуляли вдвоем по Москве по воскресеньям. Суббота был рабочий день. Это были очень поучительные прогулки. Шли по Тверской, тогда улице Горького. У папы было два московских любимых сооружения: Провиантские склады архитектора Стасова и Коломенская церковь. Все остальное в Москве, по его мнению, было так себе по вкусу и качеству. С этой мыслью я вполне соглашался. В Петербург впервые попал в зрелом возрасте, когда уже был пропитан московскостью. С папиной подачи город произвел на меня невероятное впечатление. Это был такой же шок, как и первая поездка в Венецию. Петербург был и остается сильным переживанием. Вся семья с обеих сторон была петербургская. Впрочем, петербуржцем себя не считаю, но какой-то петербургский ген, эстетический и этический, во мне заложен. Если не Москва, то… Побывать-то я хотел во многих местах, но вот где бы я хотел жить? Это очень большая тема. Пробовал жить в Америке. Например, полгода провел в Чикаго. Было интересно, но жить было трудно. Очень люблю Нью-Йорк, провел там много времени, но, наверное, не смог бы там укорениться, хотя многие мои друзья там легко пристроились. Люблю Венецию и бываю там каждый год. Иногда по несколько раз. Уже привык к ней. Венеция восхищает необыкновенными поворотами в прямом и переносном смысле. Наверное, у меня нет города мечты, поэтому вернусь к тезису, который произнес в начале: «What is the city but the people?» Ты прежде всего живешь с людьми. Люди — это язык, ментальность, душевная близость, включенность в культурный и человеческий контекст. К юбилею в издательстве Ad Marginem выходит моя книга «9П»… Сам я ничего не планировал, но коллеги настойчиво напоминали о том, что приближается круглая дата и неплохо бы сделать книгу. Марат Невлютов, преподаватель теории архитектуры в школе МАРШ, собрал мои статьи разных лет, интервью, выступления и лекции. Редактор Нина Березницкая провела фантастическую работу по приведению в порядок всего хаоса текстов. Когда возник вопрос издательства, я обратился к Михаилу Котомину, директору Ad Marginem, и тот согласился. Хотелось, чтобы эта книга оказалась в контексте интеллектуальной литературы, чтобы стояла не на архитектурной полке, а где-то рядом. Помню, как однажды меня пригласили выступить на конференции с докладом на тему «О чем думает архитектор?». Стал думать, о чем же я думаю. И оказалось, что все, о чем я думаю, начинается на букву П. Прошлое, Простота, Поэзия, Просвещение, Пространство, Проект, Подробности, Пути и Преграды. Цифра 9 для меня магическая. Так появилось это название — «9П». Дмитрий Мордвинцев сделал замечательный макет и верстку книги. Она сопровождается бестолковым набором рисунков, чертежей и фотографий. Принципиально почти исключил архитектурные проекты. Горизонт — ключевая тема моего рисования — всегда приходится на середину страницы. Замечательная находка Мордвинцева держит книгу в едином композиционном ритме. Мне хотелось, чтобы книга была небольшой, обязательно в твердой текстильной обложке. Так она и сделана. Сборник случайных текстов и случайных изображений. С одной стороны, скетчбук, с другой — дневник. Фото: предоставлено пресс-службой МАРШ