Иностранный акцент: потомок махараджи Сэмми Котвани, научивший москвичей носить идеальные пиджаки
В 1990 году мой самолет приземлился в Москве в аэропорту Шереметьево, я вышел из здания терминала и замер. Под ногами лежало нечто белое и холодное. В Мумбаи, откуда я родом, снега не бывает, а в Швейцарии я видел снег лишь издалека на вершинах гор. Здесь же он лежал прямо на асфальте. Я наклонился, опустил ладонь и впервые в жизни потрогал снег руками. Ощущение было ошеломляющим. Но когда я попытался вернуться обратно в здание аэропорта, чтобы согреться, меня не пустили. В СССР, а это был еще Советский Союз, согласно системе безопасности, вход был с одной стороны, а выход с другой. Стоя на ветру, с онемевшими от холода пальцами, я посмотрел вокруг на прохожих, спешащих по своим делам, и подумал: «Если миллионы людей живут здесь, то и я справлюсь».
Я родился в Мумбаи в традиционной индуистской семье синдхов. Мой род вел начало от правителей: дедушка был королем, владел 417 акрами земли и более чем тысячей голов скота. Однако в 1947 году Британская Индия разделилась на Индийский Союз и Пакистан, и наша семья вынуждена была уехать, потеряв все родовые владения. Пришлось начинать жизнь заново. На земли предков никто не вернулся.
Главным семейным делом на новом месте стал текстиль. Мой отец и шесть его братьев занимались тканями и индивидуальным пошивом. С юных лет я впитывал это ремесло. В Мумбаи я поступил в институт SASMIRA (Исследовательская ассоциация шелковых и искусственно-шелковых комбинатов) и получил фундаментальное текстильное образование. Затем учился в Лондоне у ведущих дизайнеров, чтобы приобщиться к мастерству создания знаменитого британского костюма. Индийские мастера вне конкуренции, когда речь идет о богатой ручной работе, но именно британцы привносят в создание костюма строжайшую дисциплину конструкции и баланса пропорций. Но академический диплом дает лишь базу: правила кроя и понимание полотна. Практика и живое человеческое тело — вот главные университеты портного. Я не встречал двух одинаковых фигур: у одного плечо ниже на пару сантиметров, у другого спина деформирована двадцатью годами сидячей работы, третий хочет визуально казаться выше или стройнее. Слияние двух школ и практический опыт легли в основу дела всей моей жизни — компании The Imperial Tailoring Co., которую, кстати, я основал, уже поселившись в Москве.
После пестрого и шумного Мумбаи Москва ошеломляла своим масштабом и величием. Проспекты казались бесконечными, даже небо казалось шире и выше. Я не знал русского языка и совершенно не понимал кириллицу. Даже покупка обычного хлеба превращалась в квест, а большую светящуюся букву М на улицах я поначалу принимал за обозначение мужского туалета, пока не выяснил, что это знаменитое московское метро.
Кстати, метро я начал пользоваться относительно недавно, когда стоимость парковки в центре превысила все мыслимые пределы. Одно время я жил недалеко от метро «Университет», а работать ездил в центр. Но так как я совершенно не понимал русские буквы, то ориентировался исключительно по числу остановок, отсчитывая станции на пальцах. Но главная засада состояла в том, что в то время станция «Ленинские горы» (ныне «Воробьевы горы») была закрыта на реконструкцию, и я постоянно сбивался в счете и в итоге приезжал каждый раз не туда. Поэтому довольно быстро я завел себе машину с водителем, за руль в чужой стране я принципиально не садился. И это решение спасало не раз.
В Москве я оказался не случайно, а на задании. Дело в том, что семейная компания с 1969 года одевала дипломатический корпус по всему миру, мы работали в Африке, в Восточной и Западной Европе. И в начале 1990-х было понятно, что в Москве наступают суровые времена, вот меня и отправили сюда шить иностранным послам первоклассные шерстяные пальто и статусные костюмы. Первым моим заказчиком в Москве стало посольство одной из африканских стран. Вскоре клиентами стали тогдашние послы Великобритании и США, затем к ним присоединились дипломаты Европы и Латинской Америки.
Поначалу я поселился в Измайлово на 13-й Парковой улице, но настоящим домом стал район Университета. Долгие годы я прожил на углу улицы Строителей и проспекта Вернадского. Мне сказали, что это очень хороший дом, так как в нем есть гастроном, в который ежедневно выстраивалась очередь. Будучи индийцем, я рассуждал просто: если стоит длинная очередь, значит, внутри продают что-то очень хорошее. Завидев хвост очереди из окна кухни на втором этаже, я сбежал вниз и тоже встал. Мне повезло: в продажу выбросили сыр, который был в те годы в дефиците. Я ткнул в кусок сыра, мне его взвесили, но наличные продавщица не взяла, а строго отправила меня в кассу, написав сумму на клочке бумаги. Пока я отстоял очередь в кассу и вернулся с чеком, мой кусок сыра кто-то забрал. Мне снова выписали чек на другой кусок в 400 граммов, я снова пошел в кассу, снова вернулся, но и тут что-то не заладилось. Тогда я в знак уважения обратился к седовласой продавщице «бабушка». Надо ли говорить, что сыр в тот день от оскорбленной продавщицы я так и не получил. Хотя в Индии обращение к старшим со словом «бабушка» — высшая степень почтения.
Конечно, жизнь в те времена в столице была довольно опасной. Например, меня грабили в подъезде у лифта в прямом смысле под дулом пистолета. Выручила привычка раскладывать рубли по карманам, которые я все вывернул и отдал деньги грабителям, показав, что ничего больше нет. Где им было знать о потайном кармане пиджака, где лежала крупная сумма в долларах? Обидно было, когда от ресторана, куда я зашел буквально на час, угнали мою новую «девятку». После угона мне пришлось полгода ездить с личным шофером на стареньком «Запорожце». Приезжать к высокопоставленным заказчикам на таком драндулете было неудобно, поэтому я просил водителя парковаться за квартал до посольств Великобритании или США, выходил из машины и шел к резиденциям пешком.
Были и встречи с оргпреступностью. Однажды меня пригласили на бизнес-встречу к метро «Юго-Западная», где открывался какой-то торговый центр. Я думал, что это солидные коммерсанты, которым нужны костюмы, и собирался снять мерки, а это оказались ребята из солнцевской группировки во главе с авторитетом по имени Олег. Они мне сказали, что на складе есть десять контейнеров готовых костюмов и я должен их реализовать по схеме «один контейнер себе, девять — им». Я объяснил, что шью одежду исключительно вручную по индивидуальным меркам и готовым платьем не торгую. Они мне в ответ: ты отличный парень, Сэмми, так уж и быть, бери себе два контейнера. Я опять за свое, что я портной, я шью, не торгую. В итоге они договорились, что делим контейнеры пять на пять. Но я упрямо отказывался. Их глава Олег удивленно посмотрел на меня и сказал: «Парень, ты даже по-русски толком не говоришь, как ты вообще собираешься жить и работать в России?» Я ответил, что если бы знал русский, то уже продал бы им Кремль. Олег рассмеялся, дал мне свой прямой номер и отпустил с напутствием: «Будут проблемы, скажи, что ты друг Олега». А спустя неделю газеты вышли с заголовками о перестрелке на «Юго-Западной», где этот Олег уложил троих.
Но на самом деле криминал меня не трогал, видимо, защищал дипломатический статус моих заказчиков. Ну и то, что за три с половиной десятилетия работы в России я ни разу никому не дал ни единого рубля взятки. С гаишниками все вопросы решали водители.
Когда я приехал сюда, то у меня сложилось ощущение, что мода на костюмы диктовалась температурным режимом. В кабинетах и учреждениях стоял лютый холод, многие сотрудники сидели в верхней одежде возле крошечных электрических обогревателей. Очевидно, поэтому москвичи носили невероятно плотные, тяжелые ткани. Пиджаки шились с огромным запасом по длине, рукава закрывали кисти рук так, что манжет рубашки не было видно вовсе. Но с появлением в середине 1990-х стеклопакетов в помещениях стало теплее, народ больше не кутался в шубы.
Мужчины моментально оценили легкую костюмную шерсть, правильную классическую посадку и открытые манжеты сорочек. Конечно, я застал и эпоху малиновых пиджаков. Их носили в основном коммерсанты и представители кавказских диаспор, пересаживавшиеся с вишневых «девяток» на престижные иномарки. Сегодня те времена вспоминаются с улыбкой: российский деловой стиль совершил колоссальный скачок, став одним из самых элегантных в мире.
Вот с едой было непросто. Я не знал языка и не понимал названий блюд, поэтому покупал в основном в уличных палатках то, что внешне напоминало домашнюю еду. Главным спасением стали чебуреки, их горячее тесто с начинкой отдаленно напоминало мне индийские лепешки парата. Я, правда, только потом перестал их есть, прочтя в газете, из чего делалась начинка для уличных чебуреков. Еще на «Кропоткинской» я покупал горячие хачапури, а когда появились грузинские рестораны, то мое вегетарианское Я было счастливо от лобио из красной фасоли и салатов из баклажанов. Позже я полюбил борщ и сырники, с удовольствием обедаю в знаменитой столовой №57 в ГУМе. Ну и индийская гастрономия в Москве за эти годы сделала колоссальный рывок. Сегодня в столице есть отличные проекты, например «Дарбарс», «Хаджурао» и мой давний фаворит «Москва — Дели» на Патриарших. В этом месте сохранена концепция открытой кухни трехвековой давности: готовят без электрических плит, на живом огне и древесных углях, исключительно в медной посуде, никакого мяса в меню и нет даже намека на алкоголь. Я всегда ревниво сравниваю ресторанные блюда с домашними вкусами. Единого абстрактного индийского карри не существует, подлинность определяется не тем, сколько чили бросили в кастрюлю, а тем, рождает ли вкус еды воспоминания о доме. В своем ателье в «Гостином дворе» я поддерживаю личную традицию: на протяжении последних 25 лет каждое утро встречаю гостей и заказчиков свежими домашними самосами и ароматным индийским чаем масала.
Индийская диаспора в Москве сегодня достаточно обширна, десятки тысяч человек — это врачи и инженеры советской закалки, предприниматели волны 1990-х, топ-менеджеры международных корпораций и более 8 тыс. студентов, обучающихся медицине и русскому языку. Все мы невероятно сплочены. Если у кого-то возникают трудности со здоровьем, миграционным оформлением или бизнесом, община подключается моментально. Как президент Делового альянса Индии я активно способствую укреплению этих связей. Для индийского бизнеса Россия — настоящий рай: нас здесь любят, ценят и, главное, нам безоговорочно верят.
Почти двадцать лет назад я начал проводить в столице праздник красок «Холи», который теперь собирает тысячи москвичей. Но главным делом пропаганды индийской культуры в России стал масштабный фестиваль «День Индии», который я организую. Он вырос из простого желания дать москвичам возможность прикоснуться к живой культуре Индии через то, что мы сами любим: еду, танцы, музыку, йогу и аюрведу. Обожаю, когда к нам приходят обычные российские семьи с детьми, с головой погружающиеся в наши традиции. В этом году грандиозный праздник — уже 11-й «День Индии» развернется с 20 по 23 августа в «Гостином дворе», в шаге от Кремля и парка «Зарядье». Площадка с уникальным атриумом выбрана не случайно — она обеспечивает полную безопасность и независимость от капризов московской погоды. С утра до позднего вечера гостей ждут более 700 артистов и творческих коллективов, танцы, зоны йоги и медитации, ярмарки ремесел, роспись мехенди, тонны аутентичных пряностей. Рад, что причастен к этому. Приходится признать, что жизнь в России изменила меня. В индийской культуре, чтобы сказать человеку «нет», порой требуется 10 минут деликатных предисловий. Русские говорят «нет» за 10 секунд. Я перенял у москвичей эту стойкость, прямоту и безоговорочную преданность слову, сохранив в сердце индийские праздники, семейные устои и традиционную одежду. Я остаюсь глубоко индийским человеком, но Москва — это мой дом.
Фото: из личного архива Сэмми Котвани
