«Двухметровый Петр I терпеть не мог высоких потолков» — отрывки из книги «Блестящий век»

В издательстве «Слово» вышла книга историков Игоря Курукина и Филиппа Тараторкина «Блестящий век. Двор империи». Это исследование XVIII века (от Петра I до Екатерины II), где баснословная роскошь соседствовала с жуткими сквозняками, легальным казино и «прегадкими» париками придворных щеголей. «Москвич Mag» публикует «московские» фрагменты из книги — о нравах, о том, как охотился Петр I, веселились императрицы и кто их развлекал. Неугомонный царь и его резиденции Непоседливому Петру I был чужд традиционный царский образ жизни c пышными церемониями, торжественными «выходами» и большим количеством придворных и слуг. В юности он предпочитал кремлевским палатам подмосковное Преображенское, часто гостил в Немецкой слободе, отправлялся в Переславль строить корабли, а потом и вовсе на побережье Финского залива для руководства войсками. В первое, самое тяжелое военное десятилетие XVIII века царь без устали носился по стране. В 1705 году он исколесил 3500 верст ухабистых российских дорог, в 1706‑м — уже 6800. Во время этих путешествий ему с немногими сопровождающими приходилось ночевать не только во дворцах, но и на постоялых дворах и даже в грязных избах (удивительно, что двухметровый Пётр терпеть не мог высоких потолков; его слугам приходилось натягивать полог, чтобы уменьшить высоту помещения), а то и под открытым небом, а порой отстреливаться от разбойников. Войны и длительные выезды царя (включая Великое посольство и Прутский поход) привели в расстройство старый двор московских государей. Пётр сократил его штат почти на 40 %, но там всё же числились более трехсот человек — стряпчих, подключников, подьячих, конюхов, сторожей, садовников, птичников, служителей царской поварни и погребов. Да и денег у самого царя поначалу было немного — в 1705 году в приходе числилось всего 2100 рублей при тратах в 722 рубля. Пётр демонстративно нарушал придворный этикет, владел далеко не «царскими» профессиями плотника, часовщика, пушкаря, принял титул «Отец отечества» и провозгласил себя «крайним судией» духовной коллегии — Синода, что в глазах подданных означало разрыв с благочестием. Среди членов «Всепьянейшего, всешутейшего и сумасброднейшего собора» он чувствовал себя не московским «великим государем», а «осподином капитаном»; там не требовалось соблюдать дворцовый этикет и принимались его солдатские привычки. Царственный отрок на охоте Еще при Петре I сановники и прочие кавалеры стали носить европейские кафтаны, камзолы и штаны-кюлоты, а дамы — платья с корсажами, глубокими декольте и широкими юбками, в особо торжественных случаях со шлейфами. Форменная одежда существовала и для простых служителей двора; ее основные цвета с 1710‑х годов повторяли цвета формы лейб-гвардии Преображенского полка — зеленый и красный. Категорически запрещалось появление во дворце в сермяжном платье, овчинных шубах и лаптях. Короткому царствованию Петра II двор обязан возрождением царской охоты, к которой его великий дед был равнодушен — при нём в Москве на Семёновском потешном дворе и в Измайловском зверинце в 1726 году числились три русских егеря и 30 сокольников, которые почти не были востребованы. Но вскоре в состав нового придворного штата вошли 30 егерей во главе с егермейстером в полковничьем ранге Михаилом Селивановым, в чьи обязанности входило устройство царской забавы. В 1728 году штат императорской охоты (птичьей и псовой) уже насчитывал 114 человек. Всем им на круг платилось в год 2559 рублей 55 копеек жалованья и выдавалось хлебное довольствие. В отличие от прадеда Алексея Михайловича, знатока соколиной охоты, Пётр II предпочитал гонять по полям с собаками. Из сохранившейся «Росписи охоты царской…» следует, что для императора в селе Измайлове были заготовлены 50 саней, 224 лошади, сотни собак и «для походов 12 верблюдов». Там же за казенный счет содержались пойманные звери: «Оленям и сайгам, зубрям, кабанам — муки ржаной, ячменю, овса по требованию, понеже оному хлебу числа положить не можно, потому что сколько зверей прибудет, ведения о том не имеется».Ведомость на довольствие зверям и птицам собственноручно подписал Пётр II. Несколько раз царственный отрок обещал Остерману заняться учебой и присутствовать на заседаниях Верховного тайного совета, но слово не сдержал. «Ведомости» в мае 1728 года известили читателей: «Из Москвы явствуют последние письма от 29 дня апреля, что его императорское величество 30 верст отсюда на ловлях забавляться изволит». Охотничья экспедиция затянулась до ноября и была прервана из-за похорон царской сестры Натальи. Возвращаться в Петербург Пётр не хотел. «Что мне делать в местности, где кроме болот да воды ничего не видать», — по свидетельству английского консула, заявил он Остерману. Но и в Москве императора видели редко, а в Верховном тайном совете он за два года появился всего дважды. По неполным данным (в подсчетах не учитывались короткие выезды на один-два дня), за два года он провел на охоте более восьми месяцев. Веселая Елизавета При рачительной Анне Иоанновне на финансирование двора (на выплату окладов придворным, на покупку провизии, вин, пряностей, чая и кофе, на меблировку дворцов) хватало 260 тысяч рублей и 100 тысяч на содержание конюшни. Но при Елизавете траты возросли. Начальник камер-цальмейстерской конторы Дмитрий Симонов в 1751 году печалился, что на службу берут новых людей, прежних же увольняют с сохранением жалованья или делают «прибавки», а он «не имеет прибавочной суммы». При этом в денежных делах царил беспорядок. В 1754 году в московском дворце императрицы монеты лежали «в углу», «в прихожей от малой лестницы» в сундуках и мешках — «худых», «рваных» и «без ерлыков», отчего имелись «недочеты». В 1747 году Елизавета решила было экономить и повелела сократить расходы на двор на 30 тысяч рублей. Но благой порыв обернулся постоянной недостачей средств. В 1752 году Д. А. Шепелев и С. К. Нарышкин поднесли императрице доклад Придворной конторы, в коем почтительно указали, что долг ее простирается «до шестидесяти тысяч рублёв… и более быть может», и просили выделить средства, «сколько соизволено будет». *** Придворные развлечения, однако, не мешали публичным проявлениям религиозности, наглядно демонстрировавшим подданным, что представители правящей верхушки, одетые по французской моде и подчас плохо говорившие по-русски, являются «своими». При коронациях, свадьбах, крещении детей, погребениях соблюдались православные таинства и церковные обряды. В пост праздники, балы, маскарады, куртаги и театральные представления при дворе не устраивались. Благочестивая Елизавета Петровна в 1749 году трижды посещала Троице-Сергиев монастырь. Первый раз она отправилась в Троицу 3 июня пешком: проходила по три — шесть верст, после чего в экипаже отправлялась в разбитый для нее лагерь, ужинала и ночевала в «шатрах» где-нибудь «на лугу в леску», чтобы поутру начать путь с того места, где остановилась накануне. 11 июня она вернулась в Москву, а 22‑го числа возобновила свое пешее паломничество с того же места и спустя неделю совершила торжественный вход в обитель. Пётр I и его сподвижники посещали праздничные службы в соборах Петербурга без церемоний, процессий и приглашенной публики. Но Анна Иоанновна восстановила существовавшие в Московском царстве регулярные царские шествия в храм с первыми чинами двора по парадным залам дворцов. Елизавета Петровна могла до 60 раз в год публично присутствовать на службах, а сменившая протестантскую веру на православие Екатерина II делала это еще чаще. Царские милости и опалы Анна Иоанновна обращалась с высшими чинами империи как провинциальная помещица со своей дворней, постоянно обременяя их поручениями. Она приказывала московскому главнокомандующему и обер-гофмейстеру С. А. Салтыкову доставить ей бутылочку «деревянного» масла из лампады над гробом царевны Маргариты Алексеевны в Успенском монастыре Александровской слободы, отдать придворную «калмычку» «в дом Строгоновых для обучения», показать ей необыкновенного скворца из московского «Петровского кружала», «который так хорошо говорит, что все люди, которые мимо едут, останавливаются и его слушают»48. Когда государыне (или ее любимцу Бирону, известному лошаднику) захотелось иметь «персицких аргамаков», тот же Салтыков должен был отправить надежных людей в имение генерала В. Я. Левашова «разведать, где у него те персицкие лошади обретаются», а по обнаружении взять их, заплатив «смотря по их годности»49. Анна считала себя в полном праве награждать и наказывать своих подданных, в том числе придворных, и могла за какую-нибудь провинность отправить «служителя» в Тайную канцелярию (орган политического сыска) для телесного вразумления. Поскольку роскошный образ жизни двора требовал больших расходов, даже такие небедные вельможи, как Артемий Волынский, тяготились «несносными долгами». Поэтому постоянно работал важный механизм личной власти самодержца — раздача пособий и ссуд, превосходивших официальное жалованье, которое министры и генералы в те времена не получали регулярно, а выпрашивали у царствующей особы. «Дураки», «карлы» и «бабы» Кроме шутов, государыню развлекали придворные «бабы». Особенно ценила Анна графиню Авдотью Чернышову, умевшую хорошо рассказывать байки и передавать сплетни. В сохранившейся «записке о розданных деньгах» перечислены имена и указаны суммы единовременного вознаграждения знатным дамам и приживалкам: ближайшей придворной Анне Юшковой досталась тысяча рублей, некоей Маргарите — 200, «Матере безножке» — 100, карлицам Аннушке и Наташке — по 50, Федоре — 100, Власьевне — 150, «Катерине юнфоре» — 30 рублей; безымянным «дворянке» — 50 рублей, «поповне» — 15, «пасацкой» — 15, «горбушке» — 20. Императрица поблагодарила С. А. Салтыкова за присылку из Москвы «Голицына, Милютина и балакиревой жены», отметив, что «Голицын всех лучше и здесь всех дураков победил», и дала новые поручения: «Как сие получишь, того часу изволь взять из дому Власовой сестры тетушки сундучок с писмами ее амурными и как скорее сюды к нам прислать… У вдовы Загрязской Авдотьи Ивановны в Москве живет одна девка княжна Палагея Афанасьева дочь Вяземская… ее сыщи и отправь сюда. Толко чтоб она не испужалась, то объяви ей, что я ее беру из милости, и в дороге вели ее беречь. А я ее беру для забавы, как сказывают, что она много говорит…» У Елизаветы тоже имелись штатные шуты — правда, не столь известные и знатные, как у ее предшественницы: Лука Честихин, Фёдор Черенков и даже «дурак»-дворянин — отставной матрос Иван Алексеевич Аксаков, владелец собственного имения. Придворные лицедеи Еще недавно культурной новинкой при дворе были «персиянские комедианты Куль Мурза с сыном Новурзалеем Шима Амет Кула Мурза да армяня Иван Григорьев и Ванис», но с появлением моды на европейский театр они были «отпущены в их отечество». По заказу императрицы из Дрездена прибыла театральная труппа, в которой под началом директора, комика Томмазо Ристори, состояли актеры комедии дель арте, музыканты и певцы. Дебют заезжих лицедеев состоялся в новом Кремлевском дворце 9 марта 1731 года. Государыня лично приняла актеров, чтобы развеять их опасения, что они попали в «дикую страну», а на представлении, как рассказывал сам Ристори, «она поднялась и, к публике оборотившись, биением в ладони призвала всех ею наслаждаться». Во время праздничного обеда в первую годовщину коронации Анны, 29 апреля 1731 года, русский двор впервые услышал посвященную этому событию итальянскую кантату, исполненную на русском языке певицей Людовикой Зейфрид. Как сообщил саксонский посланник Лефорт, императрица выразила «большое удовлетворение» и подарила исполнительнице 200 дукатов. С тех пор во время царских обедов кантаты постоянно услаждали слух придворных. Блистательный закат фаворитизма 2 сентября флигель-адъютант и полковник Дмитриев-Мамонов стал корнетом Кавалергардского корпуса с чином генерал-майора. В письме Гримму Екатерина назвала нового любимца прозвищем habit rouge — «красный кафтан». Вместе с Екатериной он в 1787 году отправился в путешествие на юг, в дороге получил чин камергера, высшую награду Речи Посполитой — орден Белого Орла, a в Харькове стал премьер-майором лейб-гвардии Преображенского полка. На обратном пути во время остановки императрицы в подмосковном владении Потёмкина, селе Дубровицы, она тут же предложила хозяину продать приглянувшееся фавориту имение. Похоже, хозяин был не в восторге, но в итоге продал Дубровицы, получив за них из «комнатной суммы» государыни 218 тысяч рублей. В сентябре 1787 года Дмитриев-Мамонов добился, чтобы письма Потёмкина императрице шли не через статс-секретаря Безбородко, а через него, и передавал своему покровителю придворные новости. Фаворит опровергал «доносы» о якобы имевших место в армии Потёмкина непорядках, недостатке оружия и обмундирования. К нему стали поступать служебные бумаги, по которым приходилось делать доклады или давать «замечания». На его имя поступали прошения и письма генералов и администраторов. Исполнял он также обычную «работу» фаворитов — доводил до сведения императрицы частные просьбы своих ближних и дальних знакомых. Фото: сгенерировано в NanoBanana