Почему в Москве все одинаковое

Все время ловлю себя на мысли: в какой район ни приедешь — везде натыкаешься на одну и ту же картину как с ожившего рендера. Новостройки, пусть разноцветные и с переменной этажностью, невероятно похожи одна на другую, с одинаковой «бижутерией» дизайна и «разрезом глаз» — окон. Вокруг одна и та же вычищенная до предела среда, скроенная по типовому шаблону: качели, скамейки, фонари, тропинки и плитка. Даже люди часто встречаются «типовые». У типичной жительницы такого района маленькая собачка, спортивный костюм, кофе из сетевой кофейни, покупки на маркетплейсе и квартира, разумеется, в одном из тех самых новых жилых комплексов, которые можно перепутать с соседним. Сначала архитектура производит одинаковые районы, затем районы производят конвейерный набор жизненных сценариев, а потом мы удивляемся, почему люди внутри этих сценариев неотличимы друг от друга. Осталось только построить в каждом дворе памятник человеку с собакой и стаканом капучино. Явление одинаковости современного города признают и те, кто создает его облик. Архитектор Сергей Скуратов в интервью признал: «Все столичные новостройки будто однояйцевые близнецы. Они жутко похожи друг на друга. Город пытается всюду втыкать Бильбао, но на выходе получается Дубай». Академик Российской академии архитектуры и строительных наук Владимир Плоткин согласен с коллегой Скуратовым: «Жилые кварталы под программу реновации и эконом-, и комфорт-класса, несмотря на определенные различия в этажности, выглядят не то чтобы плохо, но абсолютно стандартно. Приемы, призванные идентифицировать фасады (разные цвета клинкерной плитки или другой отделки, условно желтые балконы на черном фасаде или наоборот), тысячекратно тиражированные на одинаковых домах, не создают ощущения какой-либо новизны или индивидуальности. Но, может, для массовой застройки это и не требуется. Главное — при сохранении тренда на экономичную современную архитектуру добиться разнообразия городской среды. Без разностилевых, разномасштабных и разноукладных образований город становится неживым и безликим. Сегодня в нашей традиции мы ограничиваемся только двумя основными типологиями городского жилья — домами секционного (подъездного) типа и жилыми башнями. А это определяет одинаковый шаг и ритм окон по длине и высоте, и никакой цвет, или паттерн, или усложнение пластики фасадов существенно одинаковость домов не завуалируют. А ведь существует множество типологий жилья — надо не бояться их применять или находить совершенно новые формы интеграции различных функций в дома или городские жилые структуры». Доцент кафедры москвоведения, краеведения и региональной истории РГГУ Ирина Азерникова в беседе с «Москвич Mag» начала с того, что «типовая архитектура сама по себе не новость и не беда»: «Город всегда в основном состоял из рядовой, повторяющейся застройки, а уникальные здания выделялись на этом фоне. Проблема современных районов не в том, что в них много типового, а в том, как и в каком масштабе это типовое производится. Новый жилой квартал проектирует одно бюро для одного девелопера в течение нескольких лет. Почти все определяют экономика квадратного метра, строительные нормы и отработанная типология: стилобат с коммерцией на первых этажах, закрытый двор, башни разной высоты. Поэтому у квартала в Некрасовке и квартала в Хорошево-Мневниках оказывается одна и та же внутренняя логика, сколько бы ни отличались их фасады. Исторически разнообразие города возникало из-за множества владельцев и множества небольших участков. Дореволюционная улица складывалась десятилетиями: рядом стояли особняк, доходный дом, лавка, флигель, и каждый строил свой заказчик со своим вкусом и бюджетом. Сейчас мы получаем “мгновенный город”, возведенный за один девелоперский цикл, и ему негде взять разнообразие». Основатель международного бюро BQ Studio и преподаватель Архитектурной ассоциации в Лондоне Александра Чечеткина не считает, что современной московской архитектуре не хватает разнообразия: «Как раз наоборот: у нас довольно много экспериментов с пластикой фасадов, материалами, цветом, силуэтами зданий. Но если убрать этот декоративный слой и посмотреть на то, как организованы сами кварталы, сходства окажется гораздо больше. Во многом это следствие того, как устроен девелоперский рынок. Есть определенная экономическая модель, требования к плотности, проверенные планировочные решения, понятный набор потребительских ожиданий. Девелоперы стараются минимизировать риски, поэтому воспроизводят то, что уже доказало свою эффективность. Архитекторы в свою очередь работают внутри довольно жесткой системы ограничений. Современной массовой архитектуре не столько не хватает оригинальности, сколько внимания к конкретному месту. Его истории, масштабу, существующим сообществам, иногда даже каким-то неочевидным особенностям, которые не попадают в стандартное техническое задание. Хороший жилой квартал вообще не должен быть архитектурным высказыванием. Это фоновая архитектура, которая составляет каркас любого города (60–80% от застройки). Но у него должен быть собственный характер. И он не возникает автоматически от того, что мы меняем кирпич на алюминий или приглашаем другого архитектора проектировать фасады». Креативный директор и сооснователь агентства пространственных изменений horovod.space Алена Миллер также считает, что «мы наблюдаем не столько унификацию архитектурного языка, сколько унификацию подхода к созданию города»: «Я бы не сказала, что современная московская архитектура одинаковая. Напротив, фасады стали гораздо разнообразнее, чем 20–30 лет назад. Мы видим разные материалы, силуэты, этажность, пластику зданий. Но за этим визуальным разнообразием часто скрывается очень похожая пространственная и социальная структура». Выпускающий редактор медиа о наследии «В лесах», кандидат культурологии Владимир Калашников считает, что тенденция к унификации «проявляется именно на планировочно-пространственном уровне»: «Эта тенденция взаимная — она отражает логику массовой культуры и массового производства. С одной стороны, архитектурные бюро располагают наборами готовых решений — типовыми элементами благоустройства, которые удобно и выгодно применять повсеместно. С другой — заказчики, будь то городские администрации или девелоперы, ориентируются на определенные KPI и “эталонные” примеры, чаще всего из Москвы. Все это снижает мотивацию искать оригинальные, контекстуальные решения. Даже озеленение становится типовым: одни и те же кустарники, газоны и цветники из каталога. Безусловно, у этой унификации есть и положительная сторона — она обеспечивает предсказуемое качество, комфорт и безопасность. Но обратная сторона — потеря городской идентичности. Исчезает местный колорит, уникальность места. Приезжая в другой город, мы видим знакомые элементы и не ощущаем разницы». Архитектор Владимир Плоткин, напротив, не видит ничего плохого в унификации благоустройства: «Во всех городах мира, и не только в Москве, используются приблизительно одни и те же объекты благоустройства — светильники, детские площадки и так далее. Почти все эти элементы сертифицированы как эргономичные и безопасные. В том, что они повторяются в разных местах, ничего плохого нет. И, кстати, самые удобные городские лавки уже с XIX века абсолютно одни и те же и в Москве, и в Париже, и в Нью-Йорке. Сиди и отдыхай». Ирина Азерникова дополняет эту мысль: «Унификация для города — обычная, даже базовая практика. Еще при Петре I Доменико Трезини разрабатывал образцовые проекты домов для разных сословий Петербурга. В екатерининскую эпоху сотни российских городов перепланировали по регулярным планам, а в 1809 году вышли альбомы “высочайше апробованных” образцовых фасадов для частного строительства. После пожара 1812 года Москву во многом отстраивали именно по ним, и в результате появилась цельная ампирная Москва, которую мы сегодня бережем как наследие. В XIX веке массово тиражировались образцовые проекты церквей Константина Тона, а лепной и чугунный декор доходных домов заказывали по фабричным каталогам. Благоустройство тоже давно типизировано. В Париже середины XIX века во время перестройки города префектом бароном Османом скамейки, киоски, фонари и ограды проектировались как единая серия и ставились по всему городу. Сегодня эти предметы воспринимаются как часть неповторимого парижского облика, хотя изначально были чистым стандартом. Поэтому повторяющийся набор из плитки, скамеек, фонарей, павильонов и кофеен сам по себе ничего не разрушает. В 2010-е годы сложился своего рода международный стандарт “города для людей”: широкие тротуары, плитка, деревянные скамейки, озеленение, кофейня, павильон, детская площадка. Москва освоила этот язык очень быстро и в большом масштабе. В результате набор элементов стал узнаваемым, но при этом я не стала бы оценивать унификацию однозначно негативно. Она дала городу базовое качество среды: удобство, доступность, безопасность. Проблема не в типовом элементе как таковом. Однообразие возникает, когда этот язык применяется одинаково везде, без поправки на место: на исторической улице, в спальном районе, на бывшей промзоне. Хороший город всегда сочетает типовой фон с местными особенностями и акцентами». По мнению Александры Чечеткиной, стоит разделять стандарты и шаблоны: «Стандарт определяет качество городской среды, а шаблон — конкретное проектное решение. Стандарт — это удобное и безопасное место для отдыха, а не дизайнерская скамейка определенной формы. Москва за последние 15 лет проделала огромную работу по повышению стандартов городской среды, но иногда вместе с ними начинает тиражироваться и набор готовых решений. В результате пространства становятся функционально комфортнее, но теряют индивидуальность. В BQ Studio мы стараемся идти от обратного: сначала исследовать место, его историю, существующие сообщества, повседневные маршруты и привычки горожан, а уже потом определять, какие пространственные решения ему нужны. Очевидно, что конструктивистская Шаболовка, историческое Замоскворечье и новый район на периферии требуют совершенно разных подходов. Где-то важно сохранить сложившийся характер среды, где-то поддержать локальные инициативы, а где-то создать условия для появления новой общественной жизни. Задача архитектора — не воспроизвести универсальный набор благоустройства, а найти решение, которое будет уместно именно здесь и нигде больше». Почти полвека назад Эльдар Рязанов и Эмиль Брагинский глумились над типизацией жизни в «Иронии судьбы», высмеивая типовую архитектуру 1970-х. Чем архитектурно-пространственная унификация 2010-х и 2020-х отличается от аналогичного приема прошлых десятилетий? Насколько современные проекты более или менее однообразные, чем в эпоху советского модернизма? По мнению Александры Чечеткиной, «в советское время типизировали прежде всего здания и технологии строительства», а сегодня «все чаще пытаются типизировать еще и образ жизни, а это как раз и вызывает вопросы»: «Многие девелоперы предлагают похожие сценарии повседневности: закрытый двор, лобби, коворкинг, кофейня, спорт, прогулочные маршруты. Разными могут быть фасады, архитекторы и ценовые сегменты, но пространственный опыт предлагается удивительно похожим. Тем не менее лучшие мировые практики развития территорий показывают, что нужно создавать такие пространства, которые могут привести к неожиданным синергиям, которые невозможно спланировать на этапе мастер-плана, а могут сложиться только естественно». Алена Миллер, наоборот, считает, что именно советская, а не нынешняя массовая застройка была связана со стандартизацией не только архитектуры, но и образа жизни: «Микрорайоны проектировались исходя из определенного представления о повседневности человека: где он живет, работает, учится, отдыхает и проводит свободное время. Сегодня изменилась логика, которая стоит за этой стандартизацией. Если советское градостроительство опиралось на идею нормативного обеспечения потребностей и коллективной жизни, то современное во многом ориентировано на потребительские сценарии, рыночную привлекательность и коммерческую эффективность. По сути, изменилась не идея стандартизации городской жизни, а представление об идеальном горожанине. Раньше проектировали среду для советского человека, сегодня — для потребителя городских сервисов». Архитектор Владимир Плоткин полагает, что многое зависит от вкусовщины: «Во времена советского модернизма, располагая очень ограниченным набором типовых конструкций и домов, архитекторы работали с пространственными градостроительными композициями, проявляя чудеса изобретательности, чтобы получилось достойно. Но в массовой застройке из-за однотипности домов все равно получалось скучно. Сейчас современная архитектура может использовать и часто использует все возможности строительных технологий. Однако в ряде случаев многое определяется коммерческой выгодой и вкусом заказчиков». По мнению Ирины Азерниковой, разница между 1970-ми и 2020-ми «не в степени однообразия, а в его природе»: «Советская унификация была открытой и идеологически осмысленной. После постановления 1955 года “Об устранении излишеств в проектировании и строительстве” типовое индустриальное жилье стало государственной программой. Ее задача заключалась в том, чтобы как можно быстрее переселить миллионы людей из бараков и коммуналок. Заказчик был один, это было государство, и однообразие никто не скрывал. Сегодняшняя унификация рыночная и, если так можно сказать, замаскированная. Ее порождают экономика девелопмента и нормативы, а внешнее разнообразие фасадов ее прикрывает. Кроме того, сильно изменился масштаб. Советский микрорайон с пяти- и девятиэтажками, школой, детским садом и большими зелеными пространствами между домами был гораздо менее плотным, чем нынешние кварталы в 25–30 этажей. Был ли советский модернизм интереснее? Думаю, здесь работает время. Типовая застройка любой эпохи поначалу кажется безликой, а потом обрастает деревьями, историей, воспоминаниями жителей и приобретает свое лицо. Так было с ампирными особняками по образцовым фасадам, с доходными домами, с хрущевками, которые сегодня многие разглядывают с нежностью. Нынешние кварталы просто еще не успели прожить этот путь». «Главное отличие позднесоветской архитектуры и градостроительства от современности — в ее гиперутопичности, — добавляет Владимир Калашников. — Советский проект постоянно грезил вот-вот наступающим коммунизмом, и архитектура отличалась радикальным визионерством. Площади и проспекты даже в небольших городах задумывались такими широкими на перспективу растущего населения, которое длинными шеренгами будет шагать на демонстрациях. Такой проект будущего, во-первых, жертвовал настоящим — многие пространства оставались безжизненными и неосвоенными. Во-вторых, он не учитывал альтернативных сценариев, которые благополучно наступили с распадом СССР. Единообразие отложенного будущего сменилось сегодня единообразием настоящего. Но можно ли сказать, что советский модернизм (хрущевки, панельки) был более интересным, чем современная застройка? На обывательском уровне такие сравнения часто звучат, но здесь важно разделять ностальгию и реальность. Советская массовая архитектура тоже была унифицирована — по сути это был конвейер индустриального домостроения. Однако у нее была четкая градостроительная логика: микрорайоны с обязательной социальной инфраструктурой (школы, детские сады, поликлиники), зеленые дворы, продуманные пешеходные связи. Пусть дома были типовыми, но среда обитания проектировалась комплексно. Пример — московские Черемушки или Теплый Стан: панельные дома, но с большим количеством зелени, удобными дворами и развитой инфраструктурой в шаговой доступности. В современных же жилых кварталах часто высокая плотность, инфраструктура запаздывает или отсутствует, а благоустройство сводится к типовому набору: плитка, лавочки, пара кустарников. При этом внешнее разнообразие фасадов (цвет, фактура) может быть выше, чем в советских панельках, но пространственная организация часто проигрывает. Яркий пример — новые районы массовой застройки в Московской области: множество ЖК от разных застройщиков, но дворы похожи как близнецы, а социальные объекты переполнены. Сопоставлять эти периоды можно, но с оговорками. Советская архитектура была более разнообразной на уровне градостроительных решений (генплан, микрорайон), но менее разнообразной в частных деталях. Современная — наоборот: фасады могут быть яркими, но планировочные приемы и благоустройство тиражируются. Скорее изменилась природа однообразия. И если советский модернизм сегодня кажется кому-то более интересным, то во многом благодаря ностальгии и тому, что он был частью большого проекта, пусть и утопического. Современная же застройка часто воспринимается как безликая, потому что за ней не стоит большой идеи — только коммерческая целесообразность». И все же что произойдет с городом, если любое пространство будет в той или иной степени оптимизировано под один и тот же набор сценариев использования? Не приведет ли это к тому, что москвичи начнут скучать по уникальным, пусть даже менее ухоженным и благоустроенным, чем нынешние, пространствам? Так ведь отчасти происходит — например, в случае с попытками застроить рынки или «перепахать» милые сердцу зеленые зоны, против чего горожане выражают возмущение. «Главный риск заключается в том, что в городе может исчезнуть пространство для спонтанности, — считает Алена Миллер. — Чем больше мы проектируем сценариев использования, тем меньше оставляем возможностей для непредсказуемых событий, случайных встреч и неожиданных открытий. Не каждое пространство должно быть активировано, коммерциализировано или превращено в точку притяжения. Иногда ценность места заключается именно в том, что там ничего специально не происходит. Можно просто гулять без цели, наблюдать за городской жизнью или находить собственные способы взаимодействия с пространством. При этом люди вряд ли начнут скучать по разбитым тротуарам и плохому освещению. Не стоит путать уникальность с запущенностью. Скорее со временем может возникнуть усталость от слишком предсказуемой, выверенной и контролируемой городской среды. Для Москвы этот риск вполне реален. За последние годы город совершил огромный скачок в качестве общественных пространств, но теперь перед ним стоит более сложная задача: если раньше нужно было научиться делать город комфортным, то теперь нужно научиться сохранять его разнообразие, не теряя достигнутого комфорта. Возможно, следующий этап развития Москвы должен быть связан с умением оставлять место для непредсказуемого и незапланированного». Ирина Азерникова полагает, что процесс выхолащивания городских территорий уже идет: «Город, полностью оптимизированный под заранее заданные сценарии (здесь гуляем, здесь пьем кофе, здесь играют дети), теряет пространства неопределенности: пустыри, задворки, старые гаражи, заросшие склоны, полузаброшенные промзоны. Именно в них возникали неформальные практики, субкультуры, детские игры без присмотра, то, что не запланировано. Еще [американская урбанистка XX века] Джейн Джекобс писала, что городу для жизни нужны в том числе старые, неидеальные здания и места, где возможна разная, в том числе случайная, активность. Есть и вопрос городской памяти. Человек привязывается не к благоустройству вообще, а к конкретному месту с его особенностями — кривым переулком, необычным домом, двором, где все было “не так”. Когда такие места заменяют стандартными, исчезают точки, к которым крепятся личные и коллективные воспоминания. Тоска по ним уже заметна. Достаточно посмотреть на популярность городских краеведческих сообществ, интерес к промышленному наследию, фотографиям “Москвы, которой больше нет”, экскурсиям по гаражам и окраинам. Думаю, следующим шагом в развитии городской среды должна стать не новая волна благоустройства, а умение оставлять местам их особенности, в том числе неудобные и неупорядоченные». Если любое пространство будет оптимизировано под один и тот же набор сценариев, город неизбежно столкнется с «гомогенизацией среды», предупреждает Владимир Калашников: «Люди ностальгируют по старым дворам с раскидистыми деревьями, самодельными качелями, “гаражными” посиделками. В Европе есть движения “партизанского садоводства”, когда жители самовольно высаживают растения в заброшенных местах, создавая общественные огороды. В Нью-Йорке скейтбордисты отвоевали заброшенный бассейн и превратили его в легендарный скейт-парк. В Барселоне жители захватывают пустыри под общественные центры. Все эти примеры показывают: как только среда становится слишком регламентированной, люди начинают искать “щели” — и создавать там свое, живое. Оптимизация под один сценарий убивает спонтанность и снижает устойчивость города. Ведь уникальные, “неидеальные” пространства часто становятся точками притяжения, местной идентичностью. Вспомним московские “народные” места: стихийные рынки у метро, самодельные спортплощадки во дворах, граффити-стены на заброшках. Да, они могут быть небезопасны, но в них был искренний запрос общества. Город должен быть не музейным, а живым». Фото: fifg / Shutterstock.com / Fotodom