«В том платье я напоминала черный мешок» — глава из книги Карины Добротворской «В чем я была?»

В издательстве Vidim Books вышла новая книга журналистки и писательницы, в прошлом президента Сondé Nast Россия Карины Добротворской «В чём я была? Заметки на подкладке». Автор перебирает свой гардероб в духе довлатовского «Чемодана», где каждая вещь становится поводом рассказать историю о жизни, глянце и людях. Публикуем фрагмент, посвященный платью, с которым у автора так много связано. Платье-мешок tanya kotegova Самая древняя вещь в моём гардеробе — платье петербургского дизайнера Татьяны Котеговой, сшитое для меня лет тридцать назад: длинное, чёрное, свободного кроя, напоминающее мужской тренч с погонами. Котегова называла такие платья балахонами. Похожие мешковатые платья я с тех пор покупала так же упорно, как чёрные водолазки. Они стали одной из гардеробных констант. Любовь к ним объяснялась просто — я не любила своё тело. Сутулая, коленки острые, волосы тонкие, ступни слишком большие, в переднем зубе видна пломба, которую коряво поставили в пионерском лагере. Одежда мне долгие годы нужна была для маскировки. Чтобы спрятать всё, что казалось мне некрасивым. Лучше всего в платьях такого свободного кроя выглядят худые высокие женщины, которым скрывать нечего. Но когда я забеременела Иваном, оказалось, что это удобный наряд для беременных. У меня был огромный живот, торчащий вперёд, как гигантский прыщ. В платье-балахоне я напоминала чёрный мешок. В нём я была в июльский день 1997 года, когда разводилась в Петербурге с Сергеем Добротворским. Я была на седьмом месяце. После той встречи мы с Серёжей больше не увиделись — через полтора месяца он умер. Неказистое чёрное платье повидало немало. И развод с Серёжей. И быстро последовавшую за ним свадьбу с Лёшей Тархановым. Мы расписались в задрипанном районном ЗАГСе в Сокольниках — без колец, без свидетелей, без гостей и без цветов. Лёша вздыхал: «Мы поженились у гаражей. Ну и что из этого может путного выйти?» Из этого вышли долгая счастливая семейная жизнь, двое детей, моя успешная карьера, старомосковская квартира на Петровском бульваре с паркетом ёлочкой, дом у моря в черногорском Ульцине. А ещё это платье стало свидетелем моего знакомства с Алёной Долецкой в том же 1997-м. Так что его как раз можно назвать мемориальным. Может быть, поэтому оно до сих пор уцелело в гардеробе. Тем летом мы с Тархановым жили в однокомнатной квартире в Сокольниках. В ожидании ребёнка мы искали более просторную, в центре. Сбережений было мало, на то, что мне хотелось — квартиру в буржуазном доме в стиле модерн в пределах Садового кольца, — не хватало. Но мы продолжали их смотреть в надежде на чудо. Шальные деньги в тогдашней Москве свистели, как пули у виска, казалось, что их легко ухватить, если повезёт. Одна из таких недоступных квартир располагалась в доходном доме с псевдоготическими башенками на углу Остоженки и Еропкинского переулка. Риелторша по ошибке назначила для просмотра одно и то же время нам и другой клиентке. У нашей соперницы были тёмные кудри, цветастый платок на шее, юбка до самых щиколоток. У меня — короткая тёмная стрижка и всё то же чёрное платье-балахон. Из-за очень низкого голоса и громкого смеха претендентка показалась мне грубоватой. Когда риелтор назвала окончательную цену, напористая дама посмотрела на меня и сказала: «Одна-а-а-ко!» Я, с моей тогдашней застенчивостью, неловко пожала плечами. Квартира оказалась не по карману нам обеим. Тем вечером мы были приглашены на ужин к Ольге Свибловой. В какой-то момент в комнату, как ураган, ворвалась новая гостья, заполонив собой всё пространство. Мы с удивлением узнали в ней сегодняшнюю претендентку на дом с башенками. Но всё, что напугало меня днём, вечером обернулось убойным обаянием. Сексуальный хриплый голос, заразительный смех, талант рассказчика, фантастическое чувство юмора. Как мы могли подумать, что эта харизматичная женщина вульгарна? Как могли не разглядеть её красоты? Не оценить ее роскошного баса? После ужина у Свибловой Алёна пригласила нас в гости. Это было за год до запуска русского Vogue. Алёна Долецкая работала в Британском совете и жила в переулке у Цветного бульвара в пятикомнатной квартире. Шли девяностые, мы все сдирали обои и красили стены в белый — это называлось евроремонтом. А в квартире Долецкой каждая комната была выкрашена в разные бесстрашные цвета, как в русских дворцах (земляничный! зелёный! жёлтый!), и расписана народными узорами (цветы! ягоды! листья!). Квартира напоминала набор ярких расписных шкатулок. Мебель антикварная, ковры из Средней Азии, кровать из карельской берёзы. Туалетная бумага в гостевом туалете висела на протянутой руке гипсового Сталина. — Я решила — пусть эта сволочь всю жизнь подаёт туалетную бумагу моим гостям, — сказала Алёна. Алёна накормила нас лёгким ужином — я запомнила креветки в половинках авокадо, в зелёной мякоти, смешанной с лимоном, и восхитилась, как вдохновенно она готовит. Алёнины интерьеры, казалось, всегда вырастали вокруг неё, как трава. Её маленький кабинет в Vogue был оформлен в жанре креативного хаоса — лёгкие книжные полки, mood board с журнальными разворотами, свечки, куклы, свежие и сухие цветы, прозрачные стулья, белый мех. Вокруг Долецкой всё немедленно начинало вертеться в праздничном хороводе. Для многих кружиться вокруг неё было счастьем и привилегией. Я чувствовала это радостное головокружение, но я — одиночка, в хороводах хожу плохо и сбиваюсь с ритма. Мне понадобились годы, чтобы научиться не наступать никому на ноги и естественно общаться с людьми. Оказалось, что это, как и всё в жизни, достигается упражнениями. Ну и алкоголем, лучшим социальным лубрикантом. Но это случится позже. А пока Алёна работает в Британском совете, я жду рождения сына и повсюду хожу в котеговском балахоне, потому что больше ничего на меня не налезает. В нём мы едем в 25-й роддом — схватки начались 13 сентября, в День города, в воскресенье. Улицы перекрыты, и я показываю менту мой огромный живот, обтянув его платьем, чтобы нас пропустили. На фотографии, где Лёша забирает меня с Иваном из роддома, я одета в то же платье. Глядя на эту фотографию, не поймёшь, когда она была сделана. Сколько поколений женщин выходили из советских роддомов в таких бесформенных балахонах. После родов платье было задвинуто в дальний конец гардероба. Я его не носила, но чёрные платья-балахоны продолжала покупать — теория дублей работала безотказно. Через несколько лет я зашла в корнер Martin Margiela в парижской Galerie Lafayette. Сняла с вешалки широкое чёрное платье, напоминающее монашескую рясу. Ко мне подошла немолодая продавщица — седая мальчишеская стрижка, весёлые глаза, заметный лишний вес, спрятанный в точно такое же платье, которое выбрала я. Она заговорщицки мне подмигнула. — Берите, не пожалеете. Для нас, крупных женщин, нет ничего лучше Margiela. Я из этого платья не вылезаю! Мы стояли рядом в одинаковых платьях, с одинаковыми стрижками. Потом она посоветовала взять ещё брюки с запахом: — Такие у меня тоже есть, они безразмерные. Очень практичная вещь для крупных женщин. Она уже второй раз называет меня крупной женщиной. Неужели их не учат правильно разговаривать с покупателями? — Спасибо, мне не нужно. Я и платье покупаю только потому, что беременная. Зачем я это сказала? Беременной я не была. Но мне важно было отмежеваться от этой доброжелательной женщины, показать, что у меня есть объективная причина быть крупной. Глупое ребячество. Через полгода я забеременела Соней, и платье Margiela сослужило мне хорошую службу. Платье Котеговой пережило вторую молодость — я достала его из гардероба и чередовала с балахоном Margiela для крупной женщины. С Margiela я рассталась давно — не помню, когда и как. А балахон Котеговой до сих пор висит у меня в шкафу, как чёрный саван. Зачем я взяла его в Париж, а потом в Лондон? Я не решалась его выбросить — это единственная вещь, которая осталась у меня от прошлой петербургской жизни. Я говорю себе и платью, что память живёт не в вещах. И складываю его в благотворительную кучу. Может, оно ещё послужит какой-нибудь крупной женщине. Фото: из архива Карины Добротворской