Это мой город: писатель Глеб Шульпяков

Город
Это мой город: писатель Глеб Шульпяков
9 мин. чтения

Писатель Глеб Шульпяков («Книга Синана», «Музей имени Данте», «Батюшков не болен») — о подпольном роке на Тверской, букинистах у Ленинки, культовой «Рюмочной» и беспечных москвичах.

Я родился…

На Ленинском проспекте, в роддоме, который находился за универмагом «Москва», буквально за подкладкой у города. Мои родители работали в том районе и были прикреплены к этой ведомственной больнице.

Самые ранние воспоминания связаны с пятидневкой. По семейным обстоятельствам меня года в три-четыре отдали в такой детский сад. На всю рабочую неделю — где-то в районе метро «Беляево» или «Новые Черемушки». Помню фонарь за окном по ночам и своего первого друга Дениса. Он по темпераменту и внешности был неотличим от героя «Денискиных рассказов» Драгунского. И я свято поверил, что это тот самый мальчик с обложки книги, просто он шифруется, чтобы не привлекать лишнего внимания. Понедельники, когда мама отводила меня туда, врезались в память как не самые веселые моменты детства.

Москва моего детства…

Всю мою жизнь в Москве город открывался мне как череда рифм во времени. Вот, например, детская вспышка: мы с мамой едем в московский НИИ глазных болезней имени Гельмгольца у «Красных Ворот». У меня рано началась близорукость, мы пытались остановить процесс — мне бесконечно меняли стеклышки в очках. А несколько лет назад в той же самой больнице мне наконец окончательно починили глаза — заменили хрусталики.

Другое яркое воспоминание тоже об очках. Мы ездили на Арбат (который теперь Старый), где работала чуть ли не единственная в центре специализированная детская оптика. Я отлично помню Арбат обычной московской улицей, по которой еще вовсю ходили троллейбусы.

Позже родители перебрались в подмосковный научный городок, и школьные годы прошли там в немного монастырских условиях. Кругом был лес. Но Москва оставалась рядом, я постоянно сбегал в Москву.

Чаще всего меня можно было встретить…

1983–1985 годы, мои старшие классы — все крутилось вокруг увлечения рок-музыкой. Официально слушать ее было невозможно, но существовал удивительный советский парадокс. В самом начале улицы Горького (сейчас Тверская), с правой стороны, если подниматься от Манежной, работала студия звукозаписи. Там на стойке лежали отпечатанные на машинке каталоги, где русскими буквами было набрано все — от King Crimson до AC/ДC. Приносишь аудиокассету или бобину, платишь условные 4 рубля, скопленные со школьных обедов — и через пару дней забираешь запись. Качество часто подводило, но это был хоть какой-то доступ к запретному миру.

Второй путь к музыке шел через неформальную систему московских хиппи. Сам я, что называется, не состоял, но активно сочувствовал: приходил из школы, сбрасывал форму, надевал джинсы в заплатах, ксивник и мчался в центр на поиски единомышленников. Волосы мне, школьнику, отращивать запрещалось.

В мир хиппи меня ввел мой старший товарищ Мишка Шувалов. Хиппи тогда тусовались в московских кофейнях, где варили кофе на песке в турках. Легендарным местом был «Турист» — кафе-стекляшка на Мясницкой (тогда улица Кирова). Мы оккупировали широкий парапет у соседнего дома, сидели там с чашками, курили и разговаривали. Нам казалось, что мы живем не советской, а параллельной жизнью. Здесь, кстати, тоже оказалась потом рифма: через десять лет я стал работать в газете прямо напротив.

Второй точкой была Яшка — так неформально называли лужайку вокруг памятника Якову Свердлову, прямо за спиной у Карла Маркса. Милиция почему-то разрешала нам сидеть прямо на траве.

Еще собирались на Гоголевском бульваре у памятника Гоголю («на Гоголях») и на набережной у кинотеатра «Ударник», где стоял плавучий ресторан.

Любимый район…

Мое главное место силы — это Коломенское, а точнее, бывшее село Дьяково. Там, где на высоком берегу стоит храм Усекновения главы Иоанна Предтечи. В этом месте Москва-река делает крутой изгиб, и мощнейшая природная энергия ощущается физически. У меня есть стихи об этом. Я часто туда приходил, просто так. А в студенческие годы мы сбегали на Воробьевы горы, которые тогда были дикими дебрями. Там, буквально в лесу, стоял полузаброшенный памятник Герцену с Огаревым.

Безусловно, улица Герцена — нынешняя Большая Никитская. Я учился на журфаке МГУ, а это самое начало Моховой улицы, напротив Кремля. Выходишь за ворота университета — и перед тобой вся Москва.

О барах и ресторанах…

Наша студенческая жизнь протекала на Никитской: Дом культуры гуманитарных факультетов МГУ, гриль-бар с курами, знаменитое кафе «Оладьи», где мы спасались от зимних холодов. Сидели часами, говорили о литературе и девушках. Хотели быть как в фильмах Жан-Люка Годара. Неподалеку работали культовый магазин «Рыба» и довольно страшная пельменная. А чтобы почувствовать себя иностранцем, ходили пить кофе в «Интурист».

Там же, на Герцена, находилась знаменитая кофейня, которая позже превратилась в культовую рюмочную. Она так и называлась — «Рюмочная» и находилась прямо напротив театра Маяковского. С ней связана еще одна моя рифма: в начале 2000-х годов в память о студенчестве я организовал там цикл поэтических чтений «Место поэта — в рюмочной». За стойкой тогда стоял колоритный дядечка, он в свое время писал сценарии для массовых мероприятий Олимпиады-80. Он загорелся нашей дикой авантюрой. Первая рюмка каждому пришедшему на вечер наливалась бесплатно. Там тогда выступила вся моя поэтическая компания — «поколение тридцатилетних».

В 1988 году на одну студенческую стипендию выжить было нереально…

И я устроился дворником, замкнув воспетое Борисом Гребенщиковым «поколение дворников и сторожей». Мне полагалась служебная комната в огромном, густо заселенном коммуналками доме в Романовом переулке (тогда улица Грановского). Сейчас его полностью перестроили под бизнес-центр «Романов двор». Из удобств в дворницкой были только свет и холодная вода, зато дом был удивительный. Моя поэма «Грановского, 4» — об этом.

Позже я сторожил особняк Союза писателей на Поварской (знаменитый дом Сологуба, который Лев Толстой вывел в «Войне и мире» как дом Ростовых), работал в театре Маяковского. А в Калашном переулке была букинистическая лавка «Акция», от которой мы с моим университетским товарищем Сашей Спиртовым торговали книгами.

Тогда, в начале 1990-х, царила полная анархия: в лавке нам выдавали коробки с дефицитной литературой и говорили: «Идите и продавайте». Сначала мы стояли у метро «Библиотека имени Ленина», а когда оттуда прогнали, я предложил перебраться на парапет у стен самой библиотеки. Это по пути к Боровицкой. Место было идеальное: тень от каштанов, напротив пельменная, где чудом продавали дефицитное пиво. Помню, покупатели постоянно спрашивали: «Ленинку распродаете?». И в какой-то момент к нам стали подтягиваться голодающие старички. Они выкладывали рядом свои три-четыре книжки на продажу, чтобы заработать на ужин. Мы были не против. Позже мы скопили денег на аренду угла на Новом Арбате, а букинисты прижились на Боровицкой. Они до сих пор там иногда стоят — мне приятно думать, что эту точку в географии Москвы открыл именно я.

Со временем мое отношение к Москве изменилось…

Необратимый перелом начался в эпоху Лужкова. Я прошел все стадии: гнев, бешенство, отчаяние, меланхолия… И постепенно выработал в себе такое, что ли, буддийское, отстраненное отношение. Приучил себя не принимать близко к сердцу очередные утраты. Если это не нужно москвичам, то мне-то какое дело? В тот период я уже много путешествовал, бывал в Москве наездами, так что… Стал в Москве немного туристом.

Мне нравится…

Что в театре Маяковского снова работает Малый зал — именно там я работал гардеробщиком, а потом из него сделали кабак. Там идет неплохой спектакль о Бродском, например. А когда-то шел «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» в его переводе. Моя жена одобряет реновацию больших парков вроде «Царицыно» или Нескучного сада, и я с ней согласен. Это отличные пространства для эскапизма, рекомендую.

Москва отличается от других городов мира…

Визуально Москва местами напоминает Берлин: там тоже стерлась аутентичная историческая среда. Но Берлин пострадал во время войны, а Москва доломала себя сама. Цельной исторической среды здесь почти не осталось: киношникам, чтобы снять старую Москву, раньше приходилось крутиться на Хитровке. Но и там все теперь в стеклопакетах и кондиционерах.

Москва — это большая мешанина, причем не только стилей, но и вкусов. Возьмите Арбатскую площадь: старинная «Прага», великолепно отреставрированный, стильный кинотеатр «Художественный» — и тут же современная громадина, лишенная эстетической ценности вообще. Это странное, нелепое, дикое сочетание и есть московская история. И ты ее либо принимаешь, либо нет.

Москвичи отличаются от жителей других городов…

Москвич — это не штамп в паспорте о рождении, москвичами становятся, как парижанами или ньюйоркцами. Это человек, который нашел то, что можно полюбить в Москве. Для кого-то это бешеный ритм, рестораны и музеи. Для кого-то — воспоминания.

В Петербурге я люблю вглядываться в прохожих. Здесь почти у каждого на лице видна работа мысли (пусть даже это мысль, как ограбить магазин). В Москве лица чаще беспечные и бездумные, с налетом какой-то немотивированной заносчивости. При этом, если спросить дорогу, тебе не просто объяснят, а часто и покажут. Правда, коренных москвичей сейчас нужно искать не в центре, а в спальных районах.

Что меня пугает в характере москвичей, так это отсутствие в их сознании причинно-следственных связей. И, как следствие, абсолютная безответственность. Когда ради очередного супермаркета сносили исторический особняк, на защиту выходила горстка людей. Остальные рассуждают: «Ну и ладно, зато магазин будет ближе».

Такая беспечность москвичей для них же самих катастрофична.

Если не Москва, то…

Рим. При всем богатстве выбора мы с женой неизменно возвращались туда. Одно время манил Стамбул — как раз своей схожестью с Москвой. В Стамбуле тоже остро ощущается великое прошлое, которое безвозвратно утрачено. Но в отличие от москвичей турки активно рефлексируют об этом. Они живут в городской среде, созданной в XV веке, во времена неоспоримого величия Османской империи. Архитектурное наследие этой империи уничтожалось далеко не с такой яростью, как у нас. Хотя ничтожество настоящего сходно. И вот здесь рождается меланхолия. Чувство, как известно, благородное.

А у москвичей меланхолии нет. Из-за отсутствия упомянутых связей им кажется, что все идет по плану. Надо строить и дальше, и больше.

В «Редакции Елены Шубиной» вышла моя новая книга «Евгений Боратынский в зеркалах эпохи. Пироскаф»…

Книга посвящена фигуре поэта Боратынского, который закрывает золотой век русской поэзии. Боратынский довел рефлексивность русской лирики до высшей точки, сделал ее предвестницей поэзии XX века, где размышлений часто больше, чем чистой эмоции. Серебряный век, включая Мандельштама, во многом вышел из Боратынского.

При жизни он быстро стал неактуален: в 1830–1840-х эпоха требовала социальной повестки, Белинского и Некрасова. Но для большого поэта это нормально — идти своей дорогой. К сожалению, за 70 лет советской власти традиция вдумчивого, образованного чтения была во многом утрачена. А для восприятия наших классиков оно необходимо. Они ведь находились в постоянном диалоге с античностью, с европейской поэзией. Могли тонко цитировать Горация или Вольтера. Что несравнимо с современной поэзией, которая часто состоит из одних неврозов. Моя книга — это проводник в сложный философский мир Боратынского. Как, например, читать его книгу «Сумерки»? Без идей Шеллинга и французов не понять глубины.

Сейчас я пишу большую книгу эссе о русско-французских литературных связях конца XVIII — начала XIX века…

Известно, насколько тесно и глубоко переплетена наша словесность с европейской. Моя книга — это литература на фоне истории и даже на фоне архитектуры. Что Василий Тредиаковский делал в Сорбонне и как переводил Франсуа Фенелона? Как Боратынский провел зиму в Париже 1844-го? Почему Батюшков паломничал в замок Вольтера в Сирее, а Карамзин — в Фернейский замок?

Фото: из личного архива Глеба Шульпякова