О младенчестве в эвакуации, кооперативе в Беляево, тайне Рождественского бульвара, дубраве на месте Останкинской башни, об «озвученном пространстве», которого не хватает, и о том, как важно остаться собой.
Я родился…
В эвакуации. 1941 год, начало войны, отца призвали в армию… А мать со старшим братом еще до моего рождения уехали в Пензенскую губернию. Там я и появился на свет — в деревне Андреевка. Мы прожили в ней два года и вернулись в Москву, когда столицу закрыли от фашистских самолетов. Это все мне мама рассказывала, но что-то и я сам помню — какие-то самые общие впечатления, запахи, звуки… А с 1943 года и по нынешнее время я москвич.
Сейчас живу…
В Беляево, недалеко от Института русского языка имени Пушкина. Мы с моей женой Франческой (Франческа Ярбусова — художник-постановщик мультфильмов, в том числе «Паровозика из Ромашково», «Цапли и журавля», «Сказки сказок», «Ежика в тумане», «Шинели». — «Москвич Mag») купили там кооператив в 1970 году и переехали. У нас уже тогда было двое детей.
Люблю гулять…
В Москве у меня всегда было одно любимое место — Рождественский бульвар. Это одно из очень ясных московских мест. Для меня оно — мое. Кроме того, нас же всегда тянет в притаившиеся места города… В какой-то момент я понял, насколько же оно связано с историей. Например, у художника Василия Перова есть картина «Тройка», где трое детей тащат заледенелую бочку с водой. А тащат они ее как раз по левой стороне Рождественского бульвара! Это если смотреть на Трубную площадь. И само место сохранилось по сию пору — там монастырская стена и угловая башня. Там же довольно крутой подъем, и бедным детям надо было тащить воду наверх, в горку… Но это все я узнал потом.
Мой любимый район…
Раньше была Марьина Роща… сейчас там ничего похожего на то, что было когда-то.
Нелюбимый район…
Все те, которые возникают сейчас. Они не имеют никакого отношения ни к человеческой природе, кроме алчности, ни к человеческому пониманию гармонии. Категорически не приемлю. Меня как-то спросили, что я считаю человечным в контексте архитектуры и организации пространства. Я ответил, что это когда мама кричит «домой!» — и дети это слышат. Сейчас, конечно, уже по телефону звонят. Но озвученное пространство — это так или иначе совсем другое дело.
Мои любимые рестораны и бары…
Никаких! Я не тот человек. Даже частично не могу ответить…
Давно мечтаю попасть, но никак не получается…
Съездил бы на Рождественский бульвар… Вообще я пытаюсь представить себе Москву, где мне бы сейчас захотелось быть — и нет у меня такого места. Люблю пространство у нашей студии на «Войковской»… здесь очень хорошо. Самое главное — тут рядом прекрасный английский парк. А вот французские парки я не переношу.
Кроме работы и дома меня можно встретить…
Нигде! На даче с Франческой. Там небольшая мастерская, и мы работаем в ней. Одно время часто бывал у друзей в кафе-клубе «Свой круг» на «Павелецкой». А вообще я не тот человек, который ходит по злачным местам. Тем более что иных уж нет, а те далече…
Мое отношение к Москве менялось…
Сначала я любил Москву на территории двора. Потом территория расширялась вместе с моим взрослением. Помню, в детстве можно было сесть на автобус в Марьиной Роще с лыжами, за десять минут доехать до Останкино и пойти кататься вволю. Там была дубрава с двухсотлетними дубами… А идиот Никита Хрущев все посрезал и поставил эту башню, как будто в Москве не было других мест. Деревья нельзя просто так срезать — они же растут веками. Вот это настоящее безумие власти, тупая сила… Омерзительно.
Москвичи отличаются от жителей других городов…
Они все время куда-то торопятся. Москва — такой город на пересечении… Сегодня вообще ужас, тут же живет уже десятая часть населения страны.
В Москве лучше, чем в Нью-Йорке, Лондоне, Париже или Берлине…
Париж хорош по-своему — и Прага тоже. Это из тех, где я был. Но самое главное, что все эти места населены моими друзьями. Поэтому, например, Токио как город кажется чудовищным, но у меня там много близких. Я туда ездил с 1993 года, преподавал там. Когда место озвучено и одушевлено конкретными людьми, оно становится для тебя другим.
Москва мне не нравится…
Сегодня я просто не могу воспринимать ее как свой город. Он чужой. Москва сейчас меняется благодарю наплыву совершенно беспомощных в интеллектуальном плане людей — и абсолютно лишенных художественной практики.
В Москве не хватает…
Того, чего не хватает, уже никогда и не будет. Москве не хватает тишины и тайны. Каждый город должен иметь свою тайну. И эта тайна была. Она была в переулках, во дворах… Это очень важно. Сейчас физиономия города поменялась до такой степени, что я уже не знаю, кто я в этом пространстве. А я должен сразу себя определять. Но сейчас от тебя уже ничего не зависит…
Если не Москва, то…
Одесса — та, которую узнал еще в 1980-х… Это город Куприна, Багрицкого, Олеши, Бабеля, Катаева. Повестью «Белеет парус одинокий» в детстве зачитывался просто взахлеб.
О планах и мечтах…
Я планы не строю и не говорю о них. У меня один план — чтобы никто не мешал. А мечты… О чем может мечтать человек в 84 года? Во-первых, дожить порядочно, что уже немало в нынешних обстоятельствах. А кроме того, оставаться тем человеком, который когда-то развивался, смотрел, понимал, вбирал в себя и отдавал.
Фото: Иванов Сергей/PhotoXPress.ru/Legion media