Историк Хайс Кесслер поговорил с «Москвич Mag» о времени, когда алкоголь в Москве можно было купить только у таксистов, иностранцы были экзотикой, хамство за прилавком — нормой, а потом все изменилось. А также о своей новой книге «Россия: страна, которая хочет быть другой», которая вышла в издательстве НЛО.
Подростком, еще учась в школе, я выбрал русский в качестве очередного иностранного языка. Иностранные языки — мое хобби, а русский был самым экзотическим и сложным из возможных на тот момент. Я и не думал, что когда-нибудь моя жизнь будет связана с Россией. Это было начало 1980-х годов, разгар холодной войны и брежневской эпохи застоя, и даже шанса поехать путешествовать по просторам СССР у меня не было. В Советском Союзе самостоятельные поездки для иностранцев были невозможны, только через «Интурист», только в группе и под присмотром специальных органов. Совершенно не мой формат туризма.
Тем не менее я продолжил изучать русский язык и после школы, когда поступил в университет в Амстердаме, где учился на историка. Однажды весной 1991 года я увидел на доске объявлений в университете информацию о наборе на летний языковой курс в Москву и сразу записался. Это был мой шанс посмотреть страну в свободном формате. Так в июле 1991 года я впервые приехал в советскую Москву, а когда зимой этого же года опять вернулся, СССР уже распался.
Нам предложили на выбор жить в семье или в общежитии, я решил, что в первый раз не готов слишком глубоко погружаться в русский быт, и выбрал общагу. Она находилась где-то в районе метро «Ленинский проспект», условия у нас, иностранцев, были лучше, чем у типичных советских студентов, комнаты на одного с ванной и туалетом, кормили нас прекрасно.
Москва не была похожа на образ у меня в голове, составленный по фотографиям и кадрам из фильмов: серый скучный город, чем-то напоминающий города в ГДР, где я успел побывать раньше. Москва оказалась совершенно другой, живой и энергичной, здесь одновременно происходила куча интересных вещей. В мой первый приезд город еще не был похож на большой рынок, это случилось после либерализации цен 1992 года, супермаркетов не было, чтобы найти тот же хлеб, надо было постараться. Мне пришлось оперативно адаптироваться к этому миру, который абсолютно не был похож на тот, в котором я вырос в Голландии, и тот, который видел в Европе. Там все было ясно: здесь берут хлеб, там вино и прочее. А в этом городском пространстве было непонятно, как люди решали бытовые задачи.
Когда меня позвали в гости, я решил взять с собой вина, но где его достать? Горбачев тогда ввел сухой закон, алкоголь был по талонам и только в определенное время. Мне объяснили, что пиво и водку продают таксисты. Я очень удивился, но пошел к стоянке такси и спросил, есть ли у них пиво. Таксист любезно открыл багажник машины, и там действительно аккуратно были разложены бутылки с любым алкоголем. Осваивать алгоритмы жизни в этой совершенно новой системе было невероятно интересно. И этот азарт в том числе заставлял меня возвращаться несколько раз, пока я не убедился, что смогу здесь жить.
Помимо непонятных алгоритмов решения бытовых задач правила общения между людьми тоже отличались. В общественных местах, магазинах, каких-то социальных институциях люди часто бывали грубы, даже хамоваты, а в личном общении искренни и дружелюбны. Иностранец для многих был как пришелец из космоса, поэтому все хотели со мной общаться. Мало кто в то время бывал за границей, после длительной изоляции советского времени людям было дико интересно, что там происходит во внешнем мире. Со мной заговаривали совершенно незнакомые люди в магазинах, на улицах, беседовали на различные темы. В Нидерландах я никогда с таким количеством людей самого разного происхождения не общался. Вопросы, которые мне задавали, иногда были довольно странными, например, есть ли в Голландии елки. Но были и серьезные беседы, которые заставили меня задуматься о своей стране, о том, как она устроена.
Помню, меня удивило, что все здесь были абсолютно уверены, что на Западе лучше, чем в России. Когда я пытался объяснить, что у нас тоже есть свои проблемы, и серьезные, мне говорили: не выдумывай, у вас там все нормально. Меня часто спрашивали, что я думаю о России, как мне тут. Я честно отвечал, что мне нравится. Все удивлялись: что здесь может нравиться? При всем патриотизме, любви к родине и гордости за нее, здесь очень много людей убеждены в том, что когда у человека есть возможность, то лучше жить в какой-нибудь другой стране. Россия категорически не устраивает своих граждан, как тех, кто причислял себя к демократам (им не хватает демократии), так и ура-патриотов, которым не хватает реализации их идей.
Это наблюдение поразило меня с самого начала, такого отношения я не встречал ни в одной другой стране. В конце концов я понял, что это характерное состояние для страны с момента распада СССР. Поэтому я так и назвал свою книгу.
Во второй раз я вернулся в Москву примерно через полгода, прежде всего, чтобы повидаться с друзьями, с которыми отлично провел то свое первое московское лето. Мой голландский приятель, с которым мы вместе поехали в Москву на языковые курсы, выбрал проживание в семье. В итоге именно Алеша, в семье которого он поселился, стал и моим другом, и главным героем этой книги. И Алешины друзья тоже стали моими друзьями. Ради них я в то время постоянно искал возможность вернуться в Москву. Мы очень весело проводили время, но в отличие от голландских студентов, которые либо снимали квартиры, либо жили в общагах, мои московские друзья жили с родителями, поэтому вопрос, где тусоваться, стоял очень остро.
Кафе и баров в то время в Москве практически не было, да и денег у ребят тоже. Поэтому когда у кого-то освобождалась квартира, эта новость мгновенно облетала всех причастных, и мы собирались на вечеринку. Ну а если свободной хаты не было, то встречались на улицах и целыми днями и ночами гуляли по Москве. Я знал каждую лавочку, сквер и детскую площадку на «Алексеевской», где жили Алеша и его друзья. Это тоже был новый опыт.
Зимой 1991 года я ненадолго вернулся в Москву в рамках программы студенческого обмена с Историко-архивным институтом, но главным образом, чтобы повидаться с друзьями, и попал в другой город — город острого дефицита. Помню совершенно пустые прилавки в магазинах. Каково же было мое удивление, когда я понял, что у людей в домах все было. И макароны и сыр, которые я привез с перепугу друзьям, были не особо нужны. Тогда я впервые столкнулся с парадоксом, что в магазинах пусто, а дома столы ломятся.
В следующий раз я приехал летом 1992 года, ребята из Историко-архивного позвали меня в поисковый отряд, который искал в лесах Калужской области останки солдат, погибших в Великой Отечественной войне. Помню, меня до глубины души поразил тот факт, что эти военные до сих пор не были нормально захоронены. Почему за столько десятков лет в СССР не могли похоронить своих павших? Жили мы в палатках, не было никакой связи с внешнем миром. Останков было очень много, в основном советские солдаты, но пару раз встречались и немцы. Я тогда понял, что был, наверное, первым иностранцем, который появился в этой российской глубинке после немцев. Сильное ощущение.
В общем, все 1990-е я постоянно приезжал в Москву и проводил здесь по три-четыре месяца в году. Ездил сначала к друзьям и по работе, потом я встретил свою будущую жену Дашу и искал любой повод, чтобы с ней повидаться. По сути, все это время я жил между Голландией и Москвой, потом между Италией и Москвой, так как учился в аспирантуре во Флоренции.
В 2002 году, когда я окончил аспирантуру, Международный институт социальной истории (IISG), где я и сейчас работаю, предложил мне работу в Москве. У них были договоренности с коллегами из МГУ и РАН о ряде совместных проектов.
Моя жена Даша родилась в самом центре Москвы в коммуналке. Жить где-либо, кроме центра, она отказывалась, поэтому в итоге мы купили квартиру на Пятницкой улице. Это замечательный район. Я наблюдал, как город динамично развивается, постоянно возникали какие-то новые бары, рестораны, кинотеатры. Люди стали зарабатывать, и нужны были места, где деньги можно тратить. Мы тоже постоянно куда-то ходили: «Маяк», «Чито-Ра», «Петрович», но одно из моих любимых было секретное место для работников Бауманского (после 1994 года — Басманного. — «Москвич Mag») рынка, там была круглосуточная забегаловка, где я ел самые вкусные в своей жизни шашлыки. Очень живописное место.
В 1990-е годы в Москве стабильности было довольно мало, стоило только найти симпатичное место: клуб, рынок или магазинчик, как они внезапно исчезали. Постепенно все стало меняться, появилась определенная стабильность, хорошие места стали существовать долго, стали дорожить репутацией, держать марку. Во всех сферах вырос уровень профессионализма, особенно в сфере торговли и общепита. Куда только подевалось советское хамство? Раньше я думал, что, если продавщицы не здороваются и не глядя кидают товар на прилавок, это такая особенность поведения в обществе. Был большой контраст между теплым общением в дружеском или рабочем кругу и общественным пространством, где люди были друг другу врагами. В какой-то момент это изменилось, и Москва внезапно стала городом гораздо более высокого уровня во многих сферах обслуживания и развлечения, чем большинство европейских городов.
И это впечатляло. К сожалению, шел параллельный процесс: уничтожались старые исторические здания, иногда под прикрытием реконструкции, исчезли романтичные дворы, словом, все те места, которые делали Москву очень интересным городом. Это было жертвой модернизации и профессионализации.
В городе появилось социальное неравенство, которого раньше не было. Разрыв между очень богатыми и самыми бедными постоянно увеличивался.
В начале 1990-х годов материться в присутствии другого пола было категорически нельзя. Меня, когда друзья учили этим словам, сразу предупредили, что при родителях и девушках ни звука. Но постепенно мат реабилитировался. Этому способствовал и распад советского общества с его декларируемыми высокими моральными принципами (меня даже в метро пару раз бабушки ругали, что неприлично ногу на ногу класть, и друзей били за длинные волосы), и рост толерантности в обществе в целом. В начале 2000-х уже никого нельзя было удивить своим внешним видом, хоть с волосами, хоть с пирсингом, хоть с чем. Общество в целом стало более терпимым и плюралистическим. Кроме того, именно в этот период в стране сильно изменилось отношение между полами, прежде всего традиционная роль мужчины как добытчика. В обществе стало больше равенства. И, видимо, в какой-то момент уже использовать мат в присутствии противоположного пола стало одним из признаков этого равенства.
Почему я уехал из Москвы? Моя любимая жена Даша тяжело заболела и умерла. Научные университетские связи к тому времени уже значительно ослабли, международное научное сотрудничество российским институциям было уже, скорее всего, не в плюс и пространства для совместных проектов становилось все меньше.
У меня появился шанс начать жизнь с чистого листа, я продал квартиру на Пятницкой и вернулся в Амстердам. Но постоянно все эти годы приезжал в Москву к друзьям и близким. Собирался вернуться после отмены локдауна, но не успел.
Россияне, с которыми я общался, были уверены, что здесь бардак, а на Западе порядок, и иностранец никогда не поймет их страну, просто не сможет разобраться. Но парадокс заключается в том, что люди, которые живут тут с рождения, не знают и не помнят про те же 1990-е годы или про советский период. Я сам никогда не смог бы написать такую книгу о Нидерландах, потому что вырос там и при взгляде изнутри многие вещи не видны.
Фото: Monique Kooijmans