«Четыре ноты, и такой хит!» — отрывок из книги композитора Юрия Чернавского

Издательство «Белое яблоко» выпустило мемуары Юрия Чернавского «Здравствуй, мальчик Бананан!». Легендарный композитор, первый в СССР саунд-продюсер, автор хитов, звучавших в исполнении звезд советской эстрады, о которых есть что вспомнить. Автор работал над книгой 15 лет, завершив ее незадолго до своей смерти в сентябре прошлого года. «Москвич Mag» публикует главу, в которой появляется совсем юный Владимир Пресняков-младший, ему всего 16 и он впервые исполняет «Зурбаган» и «Острова».

Два Вовы — Пресняковы

(Год 1985)

За окном начинало темнеть.

Я сидел у своего дружка в свежей новостройке на окраине Москвы и пытался из его восемнадцатилетней дочки, студентки музучилища, выдавить пару вменяемых звуков. Играл на пианино мелодии, просил повторить…

Настроение было поганое.

Юра Юнгвальд-Хилькевич неделю назад ввалился ко мне и торжественно сообщил, что, мол, моя музыка к «Сезону чудес» ошарашила всех своей свежестью и новизной, чему я вовсе не верил, но из уважения к Юре помалкивал. И сейчас у него, Юры, есть отличный сценарий «Выше радуги», который он выбрал уже специально для меня, чтоб дать мне окончательно раскрыть весь мой гениальный композиторский потенциал.

Но главное в том, что герои фильма — тринадцатилетние школьники-романтики. И за парнишку, как видно, придётся петь женским голосом. Тринадцатилетних мальчиков я слышать не хотел: для них песня «Сурок», сочинённая Л. В. Бетховеном, наверно, с жуткого похмелья была вершиной мастерства…

Я перепробовал около двадцати студенток, но классическое исполнение и пошлое консерваторское вибрато повергали меня в ужас и уныние.

Нет, думал я, не удастся мне раскрыть весь мой «гениальный композиторский потенциал». Совок не даст.

И уже подумывал: может, самому спеть, а потом скорость воспроизведения записи увеличить? Пусть парнишка Буратиной будет — тоже фишка!

— Очень хорошо! Прекрасно! — сказал я своему дружку. — Твоя дочка чистый кандидат в Большой театр, гордись!

— Да-да, — оживился мой дружок, — так мне и саксофонист Володя Пресняков сказал, когда я её привёл в ансамбль «Самоцветы». Кстати, он вон в том доме живёт, напротив. — И ткнул пальцем в замороженное окно.

С Вовой Пресняковым мы нередко встречались на гастролях. Он хорошо играл джаз и вообще был очень продвинутым музыкантом.

Дай, думаю, зайду. Хоть с грамотным человеком поделиться этой непроходимой тоской…

Запарковался в сугробе. Звоню в дверь.

— О-о-о, кого я вижу, Юра! — распахнулся пушистыми усами Володя. — Тебя-то как занесло в такую дыру?

— Пусти погреться, старик, — говорю, — заблудился я…

Жена Володи, Лена, метала на стол закуску, Вова из холодильника достал «Столичную».

— Я тебя спасу, не бойся ничего! — разливал он в рюмки. — Слышал, ты в кино подался. С Пугачёвой и Боярским тусуешься? Денег много дали?

— Дали, — отвечаю, — но вот догнали и ещё хотят дать.

Проглотили, закусили, и я начал свою грустную историю под внимательным взглядом усатого Вовы. Лена сидела с нами, подперев кулачком щёку, слушала.

— Да-а-а, — поводил Володя вилкой по скатерти, — ты вон исполнителя найти не можешь, а я своего шестнадцатилетнего шалопая куда только не пристраивал: в «Круиз», в «Голоса» какие-то, хотел к себе в «Самоцветы». Везде безнадёга…

— А что так?
— Да песни не получаются… Он их вроде поёт, а кайфа нет. Я его уже и к джазу приучал. Он у меня Эла Джерро поёт в ноль, но только фальцетом, как и тот. А кому этот фальцет нужен-то? Никому.

— С фальцетом может на Робертино Лоретти наехать? — предложил я.

— Не, Вовка его терпеть не может… Не знаю даже, как и быть, — взгрустнул папа, моргнув глазами.

— Слушай, Петрович, — шевельнулось что-то у меня в голове, — а пацан дома? Можно послушать?

— Да где ж ему быть? Вовка! Ну-ка, иди сюда!
Забегает лохматый блондинистый мальчишка, весь в улыбке.
— Чего, пап? — Заметил меня: — Здрасьте…
— Ну-ка, сядь за рояль, покажи дяде Юре, как ты Эла Джерро поёшь. Пацан убежал в соседнюю комнату. Раздались довольно грамотные ритмичные рояльные джазовые аккорды, он пропел известную мелодию Эла Джерро и начал импровизировать…

У папы усы разъехались в улыбке:
— А? Как тебе? Ты такое здесь слышал?
Я въехал мгновенно, в голове закрутились идеи, мелодии.
В принципе, если б не моё кино, я бы прослушал это и поблагодарил папу за продолжение джазовых традиций. Но после всех моих мытарств я сразу почувствовал просвет.

Пока папа разливал, я думал, как это всё можно приспособить, собрать вместе, превратить в нужную мне музыку и как связать с русским языком…

— Вот так, — вздохнул Володя, — и никому это не нужно… Я сам понимаю.

— Володь, — поднял я на него глаза, — а дай мне твоего пацана на пару репетиций. Я, кажется, что-то придумал. Может, и засунем его в фильм, а там и покатится. А?

— Вовка! — хватанул рюмку Володя, даже не закусив. Взъерошенный улыбающийся пацан показался в дверях. — Дядя Юра тебя в кино хочет попробовать. — Парень округлил глаза. — Ты… это… повнимательней будь, постарайся. Дядя Юра серьёзный музыкант. Понял?

— Да, па, — мотнул головой пацан.

— Вот тебе адрес. — Я нацарапал на бумажке. — Завтра в двенадцать часов как штык. Попробуем разные фишки.

Пресняков-младший стоял рядом со мной, не сводя глаз с клавиш. Я наигрывал ему тему моей единственно готовой песни с текстом Лёни Дербенёва «Спит придорожная трава», позже широко известной под названием «Острова».

После нескольких проб я предложил сделать запись. Но не просто запись, а спеть мелодию, а потом импровизировать — как получится и пока плёнки хватит.

— Дядь Юр…
Я покосился на него.
— Дядь Вов, давай, короче, по имени. Без прибамбасов.
— Юр, — неуверенно сказал Володя, рассмеялся, — Юр, а как импровизировать?
— Ты ведь пел Эла Джерро с импровизацией, вот так и импровизируй, не старайся, просто пой как поётся. Володя заулыбался.
— Со мной ещё никто так не работал, клёво!

Мы часто останавливались, корректировали манеру, звукоизвлечение, но записи Вовиных импровизаций, которые мы сделали в первый же день, вошли в конечную версию песни, и не только в эту одну…

Я чувствовал, что Володе нравились наши, мягко говоря, нестандартные примочки и манипуляции с вокалом. Где-то через пару недель, убедившись, что парень спит и видит, как бы стать артистом, я позвонил своему приятелю-хореографу, Вале Гнеушеву.

Гнеушев был молодой, заводной и был известен в Москве как специалист в брейк-дансе — новейшем по тем временам танцевальном стиле.

— Валь, — говорю я ему, — у меня здесь классный парень проявился. Возьми его к себе в команду, к твоим хулиганам. Пусть отвяжется, а то стоит у микрофона как столб.

— Какие проблемы? — отвечает Валя. — Засылай, отвяжем напрочь!

В первый день Пресняков вернулся мрачный: пацаны у Гнеушева крутились как ненормальные, а Вовка даже не успел понять, как это делается. Но через пару недель вся толпа брейкеров уже ходила за ним хвостом. Как же! Володя быстро научился нехитрым приёмам и движениям, подкачался, но… Он же ещё и пел! И круто пел, как никто. Фальцетом!

А здесь уже мои приятели и ролик сделали на «Утренней почте» — очень популярная была программа на ТВ.

И пошёл Володя по клубным концертам с моими «Островами» в сопровождении пары новых дружков от Вали Гнеушева. Фурор был невероятный: шестнадцать лет, вечно улыбчивый, поёт и танцует, и всё это модно и здо́рово! Девчонки падали как подкошенные.

Как-то Володя пришёл ко мне на очередную запись и говорит:

— Юр, не понимаю. Четыре ноты, «ту-ту-ту-ру, ту-ту-ту-ру»…  и такой хит! С ума сойти! Как это у тебя получается?

Вся Москва была в восторге от Вовкиных «Островов» и «Зурбагана». Пресняков-старший тоже.

За всё время моей работы в России я встретил только один талант такого уникального уровня — это был Володя Пресняков (младший). Второго такого нет!

Мы сделали много песен, но это уже другая история…

Собственно, после наших с ним первых успехов мне и пришла мысль о создании студии «Рекорд».