«Чудовища по-прежнему тут» — глава из книги «Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона»

В «Издательстве Ивана Лимбаха» в марте выходит книга «Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона». Автор — историк литературы и прозаик Наталья Громова — выясняет, как в условиях жесткой цензуры Шварц создавал свои «взрослые» сказки и сохранял человеческое достоинство. «В “Тени” и особенно в “Драконе” он пророчески раскрыл природу рабства. В эпоху разрывов и потерь он возвращал людям дружбу, любовь, надежду и говорил о них так, что становилось легче дышать. Кем он был на самом деле? Насмешником или мудрецом под маской шута, который, переворачивая повседневные слова и смыслы, видел мир яснее всех. Шварц принадлежит к тем немногим художникам, кто сумел пронести через мрак своего времени внутренний свет — и подарить людям надежду на исцеление».

«Москвич Mag» публикует фрагмент, в котором действие происходит в Концертном зале имени Чайковского, Кремле и гостинице «Москва», где  сон смешался с реальностью.

Встреча с Драконом

С 9 по 26 мая 1940 года в Москве проходила Декада искусств Ленинграда. Это было масштабное действо, направленное на демонстрацию достижений культуры. Два театра включили в московский репертуар спектакли по пьесам Шварца: «Тень» (Театр Комедии) и «Снежная королева» (Новый ТЮЗ).

Эта декада была очевидным подарком интеллигенции после нескольких лет сплошной катастрофы. Зрителей развлекали новинками театрального и оперного искусства.

В Москву приехал Академический театр им. Пушкина, Малый оперный театр, Театр музыкальной комедии. В Большом театре были показаны спектакли Ленинградского государственного академического театра оперы и балета им. Кирова, в том числе опера «Иван Сусанин» и балет «Лебединое озеро». В Концертном зале имени Чайковского состоялось выступление оркестра Ленинградской филармонии. Проходили художественные выставки, где демонстрировались произведения ленинградских художников и скульпторов. В газетах обсуждались соискатели новой Сталинской премии. Появление такой премии создавало определённую иллюзию связи власти и художников. Однако в это же время был изъят из продажи сборник стихов Анны Ахматовой «Из шести книг», удалена из репертуара театров пьеса Леонида Леонова «Метель».

В Москве пьесу «Тень» неожиданно ждал огромный успех. В рецензии Н. Кальма «Мастерство» о Шварце и спектакле Акимова говорилось:

Театр Комедии показал в Москве «Тень» — талантливую пьесу Е. Шварца…  она очень прельщает блеском своего остроумия и проскальзывающей то там, то здесь глубокой философской мыслью, облечённой в изящную форму сказочной шутки (Ленинградская правда. 1940. 26 мая).

Но ревнивые коллеги писали в дневниках совсем другое.

Алексей Файко:

26 мая. Москва. … Вчера на спектакле «Тень» Евг. Шварца Л[е]н[ин]град[ского] [театра] Комедии, постановка Акимова. Не без остроумия, с культурной, с моральной идеей, но очень головная вещь, выхолощенная. В Андерсене убито главное — поэзия. Делали спектакль лукавые интеллигенты с претензией на «finesse»^[1].

С одной стороны, Шварц слышит от Акимова пересказ язвительной реплики Ивана Соллертинского «Ибсен для бедных», с другой — до него наверняка доходят суждения коллег о «лукавых интеллигентах с претензией на изящество».

Что же так задело в пьесе Шварца его интеллигентных современников?

Возможно, их смущала та внутренняя свобода, с которой он решился на подобный сюжет.

А может быть, дело в том, что они слишком ясно уловили в пьесе потаённый, но настойчивый подтекст, который не только тревожил, но и вызывал внутреннее сопротивление.

Шварц говорил не только о власти, унижающей всех и каждого, но о них самих: о писателях и критиках, обозревателях, журналистах, певцах, учёных, врачах — о тех, кто так или иначе существовал рядом с этой властью, разделяя ответственность за происходящее.

И, конечно, он говорил о собственном прекраснодушии и о собственной слепоте.

Именно в «Тени» Шварц вывел на сцену весь штат интеллектуальной обслуги режима — и сделал это не с позиции идеологии, а опираясь лишь на наблюдение за человеческой природой. Его сатира рождалась не из политического подтекста, а из понимания вечных человеческих качеств: трусости, лживости, коварства, лицемерия, приспособленчества. Это была смешная и одновременно грустная констатация людского убожества. Она не могла понравиться собратьям-драматургам и писателям, все эти годы балансирующим вместе со Шварцем над пропастью.

Через два дня после того, как Шварц вернулся домой с бурных показов Ленинградской декады искусств, ему позвонили из Москвы. Надо было срочно возвращаться. Его пригласили на банкет в Кремль. В волнении он снова поехал в столицу. Поселили его в огромный неудобный номер гостиницы на Петровке. Принесли билет-пропуск в Кремль под номером 42. Этот номер означал тот стол, за которым ему было назначено сидеть на банкете.

Шварц писал, что заперся в своей гостиничной комнате от тюзовских актёров, обитавших по соседству. Кому-то из них не принесли пропуск, а кому-то, по слухам, дали два на одно лицо, и они метались, пытаясь понять, с чем это могло быть связано.

«Вечер назначен был в семь. Ещё не было шести, когда все мы собрались в вестибюле гостиницы. Все тюзяне. Я примкнул к ним на этот раз. Через Спасские ворота мы прошли в половине седьмого и очутились будто в другом измерении, другом мире явлений. Тишина, чистота, тишина, порядок, тишина и красноармейцы, стоящие шагах в пятидесяти друг от друга, от Спасских ворот до Кремлевского дворца, безмолвно указывая этим, куда нам следует идти».

Шварц оказался за столиком с балетными девицами и «нарзанными юношами». Юноши, которых он так назвал, были прикреплены органами к каждому гостю и не имели право пить ничего, кроме нарзана. Дальше Шварц рассказывает, что «разговаривать было не с кем…  и я пил коньяк “ОС”. И ел. И молчал. И чувствовал себя неловко, как полотёр, которому дали на кухне поесть, но тем не менее следят в оба, как бы он чего-нибудь не унёс… »

Через некоторое время было разрешено ходить по залу, и Шварц отправился посмотреть на главных лиц, которые устроили это торжество. «… Добредя почти до границы запретной зоны — сел рядом с Акимовым, достаточно близко для того, чтобы разглядеть Сталина. Он казался старше, чем представлялось. Глядел сумрачно. Бесплодное желание понять явление, разглядывая его снаружи, и на этот раз только сбило с толку. Уж очень Сталин походил на пожилого и строгого грузина — и только». Лишь в 1950-е годы Шварц решится написать о том зловещем, что его поразило больше всего. «Сущность явления сказывалась более ясно в чёрных людях, проверявших колосники Малого театра, в подавальщицах, шагающих в такт под оркестр, в притаившихся нарзанщиках».

Шварц рисует неожиданные картины банкета: «… Концерт продолжался. Балерина Анисимова, недавно, после самоотверженных и отчаянных хлопот её мужа, Державина, возвращённая из концлагеря, танцевала испанский танец. У неё оторвалась оборка платья, и все со страхом ждали, что, бойко постукивая каблучками, она запутается в оборке и упадёт. Но, поднимая кверху свой тонкий и острый носик, играя лицом, испитым до той степени, что бывает только у балерин и туберкулёзных больных, Анисимова благополучно упорхнула с бесконечно широкой эстрады… »

А вот примечательная запись Шварца, которую он делает 17 февраля 1957 года: «Начинается осень 40-го года. Я читаю Акимову I-й акт “Дракона”».

Именно после посещения Кремля, осенью 1940 года, Шварц начинает своего «Дракона».

Шварц пишет о реакции Акимова. «Он принимает его холодновато — мы ещё в ссоре. Точнее, он ещё не пережил московского недовольства от неуспеха первого представления, от спора с директором из-за билета, оттого, что жаловался я на Гарина, выпущенного неготовым…  Тогда я звоню Козинцеву — он в это время с успехом работал и в театре — и приезжаю к нему. День ещё тёплый — балкон открыт…

Козинцев, печально-доброжелательный, стройный, как и в нынешнее время, но необыкновенно моложавый, совсем юноша. Ему пьеса очень понравилась, отчего я повеселел. Пришла Магарилл, красивая, очень отделанная, совсем как произведение искусства. И весь их дом показался мне ещё более привлекательным…  Я всё начинал и не мог продолжить второе действие “Дракона”».

Тут важно отметить — во всех источниках всегда указывалось, что пьеса Шварца написана в 1943 году в Сталинабаде. Но Шварц пишет первый акт после той памятной встречи в Кремле, он читает его сначала Акимову, а потом Козинцеву…

А дальше ещё более неожиданная история: видимо, в начале 1941 года Шварц идёт с предложением о пьесе «Дракон» в Комитет искусств (прообраз будущего Министерства культуры) непосредственно к Михаилу Храпченко.

«Мы вместе с Любашевским в просторном министерском кабинете Храпченко. Комитет по делам искусств где-то высоко, во втором или третьем этаже. Адреса не вспомнить.

Во всяком случае, он не там, где во время войны. Не на Дмитровке. Во всяком случае, я так вижу сегодня. Может быть, на площади Ногина. Запорожская башка Храпченки. Улыбаясь и не глядя на меня, он заявляет: “Дракон”, во всяком случае сейчас, пойти не может. А по поводу пьесы Любашевского говорит подробнее. О “Драконе” он говорит как бы в пространство. Ему самому странно, что приходится возражать против пьесы антифашистской. Даже смешно».

Откуда у Шварца вообще берется уверенность, что пьесу разрешат? Во-первых, его вдохновляет успех «Тени», а во-вторых, он ведь пишет антифашистскую пьесу и уверен, что именно так её и прочтут. Этот сюжет не прокомментирован ни в книге Евгения Биневича, ни в других источниках.

Между тем факт настолько удивительный, что можно было бы подумать, что в воспоминаниях путаница и этот разговор мог произойти во время войны. Но это не так. Об этой встрече вспоминает Леонид Любашевский, товарищ Шварца из ТЮЗа, во время войны он был в Новосибирской области и не мог оказаться в Москве вместе с Шварцем в Комитете искусств.

Леонид Любашевский — актер Театра юного зрителя, игравший в пьесах Шварца под литературным псевдонимом Д. Дэль, сам написал немало пьес и киносценариев. Любопытно ещё и то, что Любашевский благодаря удивительному сходству не только сыграл Якова Свердлова в фильме С. Юткевича «Яков Свердлов», но и на несколько десятилетий стал исполнителем его роли в многочисленных фильмах о революции. При этом он был человеком косноязычным, не умеющим говорить с начальством. Поэтому говорить о своей пьесе с Храпченко он попросил Шварца.

В этих воспоминаниях много странного. Любашевский помнит только, что разговор шёл о его пьесе, а о «Драконе» не упоминает. Но с памятью такое бывает.

Во всех случаях есть все основания утверждать, что работа над пьесой «Дракон» была начата ещё до войны. И случилось это после того самого банкета в Москве.

На страницах дневника Шварц записывает одно из страшных предчувствий будущих несчастий, явившееся к нему во сне в тот приезд в столицу.

«Живём мы в гостинице “Москва”, обедаем в “Национале”. Нервы напряжены. Я много пью. Живем мы в одном номере с Любашевским. Однажды, после обеда, оба мы уснули. И вдруг я вижу, что один угол комнаты нашей переполнен чудовищами, голыми дьяволами, мужского и женского пола, вполне человекоподобными.

Я вскакиваю. Самый маленький из дьяволов, старик, отделяется от толпы, бросается ко мне и беззубыми деснами кусает за колено — по своему росту. Я отбрасываю его. Тогда он присасывается к грудям дьяволицы, висящим чуть не до полу. Насосавшись, подрастает, бежит ко мне. Я усилием воли просыпаюсь, но вижу, что угол комнаты переполнен всё теми же голыми чудовищами.

Всё повторяется. Старик снова кусает мое колено. Я просыпаюсь в третий раз. И чудовища по-прежнему тут. На этот раз старик, отброшенный в угол, насосавшись, вырастает в человека обычного роста. Он шатается, как пьяный, двигаясь ко мне. В руках его нож, и, чтобы не упасть, он вонзает его в дьявола, стоящего на пути ко мне, держится за рукоятку. Это уж слишком страшно.

Я вскакиваю так, что бужу Любашевского, слышу его сонный голос: “Ты что кричишь?” — и вижу обычный номер гостиницы “Москва”, освещённый и расположенный иначе, чем в моём страшном сне. Но мысль, которую я сам не считал соответствующей действительности, а чем-то вроде игры или мелочи, осталась навсегда — тут, в центре, набито дьяволами. Даже я, человек трезвый и холодный, вдруг увидел их. И вот я вернулся домой, и началась жизнь, полная забот, радости, ответственности и горестей».

______________________________________________________

^[1]    Дневник Алексея Файко. 1940