Это мой город: коллекционер Валерий Дудаков

О московских двориках 1950-х, купании в Москве-реке, друзьях-нонконформистах, пропавших 500 картинах для музея современного искусства и некрасивой современной архитектуре.

Я родился…

Я москвич в древнем поколении. Предки по материнской линии жили здесь со времен Ивана Грозного, в селе Черкизово, ныне Коломенский район. А отец был донским казаком. Когда в Москву приехал, участвовал в Великой Отечественной войне, потом стал крупным начальником в Министерстве финансов. По сути замминистра. Родился я в Сокольниках, в 5-м Лучевом просеке. Жили мы не в очень приглядной среде — старых бараках. Коридорная система, небольшая комната, где ютились вчетвером: я, покойный младший брат, мама с папой. Все друг друга знали, многоквартирных домов было немного. Во дворах играли на гитарах, и я начал учиться на семиструнке. Доучился уже в 14, в полиграфическом колледже. Пели военные песни и блатные и танцульки вечерами в каждом дворе были. Только в соседние не стоило заходить, по шее получишь. В 1954 году, когда мне исполнилось 9, мы переехали на проспект Мира. Сокольники помню хорошо, посвятил им много стихов.

Сейчас живу…

В Раменках. Это пятое жилье. С проспекта Мира из родовой квартиры перевез уже свою семью в 1976 году на Кутузовский, в престижный 24-й дом, а 26-й был брежневский. Уже тогда был довольно известным коллекционером. Затем мы купили большую квартиру на площади Победы и из нее переехали в Раменки. Сейчас у меня с одной стороны МГУ, с другой — речка Раменка. Выбрал этот район, потому что он зеленый и напоминает Сокольники.

Люблю гулять…

Там, где растительность, вода и живность. Конечно же, Сокольники, Царицыно, Архангельское, Кусково. По первому образованию я художник-график, по второму — историк искусств, окончил в МГУ аспирантуру. Во время учебы был курс краеведения, на нем читали лекции по истории подмосковных усадеб. Поэтому знаю их превосходно и стараюсь выбирать для прогулок именно эти места. Иногда с женой мы путешествуем — любим Тарусу и Медвежьи озера, замечательное место всего в 12 километрах от МКАД. Ездим туда в дом отдыха. Часто отдыхаем в Суздале.

Любимый московский район…

Как ни странно, это не Сокольники (улыбается). Люблю Кутузовский, Поклонную гору, Фили. Те места, где часто бываю. Рядом Москва-река, в которой в конце 1970-х, где сейчас Третье кольцо, мы купались. Клянусь! Конечно, незаконно. А недалеко от Киевского вокзала жила крестная. Путь к ней в детстве казался невероятно долгим, будто мы из Тмутаракани ехали. В памяти остались ее дом, вокзал, дорогомиловские старые двухэтажные строения. Знакомое с детства место. Родное. На Кутузовском я познакомился со всеми крупнейшими коллекционерами послевоенного периода. На днях как раз открылась выставка моего большого друга, нонконформиста Владимира Николаевича Немухина. Сейчас ему бы исполнилось 100 лет. С ним я познакомился, участвуя в выставках Горкома графиков. Он был Володька, я — Валерка. Сильно сдружились. Он свел меня с признанными сегодня нонконформистами: Оскаром Рабиным, Эдиком Штейнбергом, Димой Краснопевцевым. Как-то Володька сказал: «Знаешь что, старик? — так он ко мне обращался, хотя я был моложе на 20 лет (смеется). — Есть художник, который уже вписал свою фамилию в историю отечественного искусства — это Володя Вейсберг». Первый раз о нем слышал. Правда, тогда уже шестидесятники были у меня на повесении. Что такое повесение? В квартире на Кутузовском была большая комната, 24 метра. Немухин предложил пустые стены завесить картинами, помочь разгрузить мастерские. Так их работы стали украшать дом. Так вот, свою первую в коллекции работу я купил у Володи Вейсберга в 1970 году за 200 рублей. И следом в одном из московских художественных салонов купил за 40 рублей графику Юрия Купермана, который еще не был Юрием Купером.

Нелюбимый район…

Районы, которые знаю плохо: Медведково и Люберцы.

Любимые рестораны и бары…

В юности-то по барам похаживал. Подрабатывать стал рано. В 1950-х на проспекте Мира сдавал металлолом. Появились карманные деньги. Два летних месяца проводил на Донбассе — сдавал уголь. Помню медные слитки, которые возил за 15 километров на велосипеде. Ушел из дома в 14 лет, получал стипендию в полиграфическом техникуме и немного играл в азартные игры, но не карточные: расшибалочка, пристенок, чет-нечет. После того как оформил свою первую книгу в 1964 году, пошли гонорары. Любимыми ресторанами были «Савой» и «Националь», сейчас «Dr.Живаго». Но я не богемный человек и не гурман. С детства привык к домашней пище, что такое устрицы (морщится), мы не знали. Люблю борщ, пельмени со сметаной, хреном, да с чем угодно под стопочку водочки. С молодости осталось.

Место, куда давно мечтаю съездить, но никак не получается…

Везде был. Хотите спросить про новые галереи? В такие приглашают каждый день, но я не большой любитель современного искусства. Претит компьютерное творчество. Не люблю тиражную графику. В массовости не вижу ценности. Хотя у меня есть офорты лучшего художника-офортиста Рембрандта. Спокойно распродал агитационный фарфор — он же тиражный. А знаете, я бы хотел еще раз съездить в Горенки — прекрасную усадьбу со строениями русского классицизма, прудами и парком. Бывал там в 1969 году, еще студентом.

В Москве меня помимо дома и работы можно встретить…

В парках Москвы и на крупных выставках. В Третьяковке, Пушкинском, Музее русского импрессионизма, Музее конструктивизма, где сейчас висит мой Татлин. Стараюсь не бывать на открытиях из-за толпы, поэтому на выставку Шагала в Пушкинском мы пока не ездили. Поедем, когда схлынет ажиотаж.

Мое отношение к Москве со временем менялось…

Отношение к Москве не изменилось с точки зрения привязанности. Много раз я мог остаться за рубежом, но такого желания никогда не возникало. В душе, несмотря на свой 80-летний возраст, я остался в 1960–1970-х годах. Привычками, вкусами, встречами, друзьями. Милее всего Москва моей юности и молодости — места, где мы встречались с друзьями и коллегами. Многие из них жили в центре — в арбатских переулках, на Сретенке, Кузнецком Мосту, Ильинке, в Вознесенском переулке — тогда была улица Станкевича. Москва 1960–1970-х была очаровательной, с небольшими кафе. С другим ритмом, стилем жизни и общения. Помню «Артистическое кафе», где познакомился с бывшей женой. Туда захаживали Булатик Окуджава, Женя Евтушенко и Андрюша Вознесенский. Город был уютен, гостеприимен, пусть и простоват. Москву 1980-х я проскочил из-за суеты собирательства. Много работал: нужно было пополнять коллекцию. С 1988-го московских впечатлений не припомню. Кажется, те времена не оставили хорошего следа. В 1993-м я ушел из Советского (Российского) фонда культуры, потеряв всякую надежду создать музей современного искусства. С Василием Алексеевичем Пушкаревым мы собрали около 500 работ. Все они бесследно пропали. Куда — неизвестно. И в 2000-х очнулся в совсем чужом городе. Любимые московские места, которые казались родными, преобразились до неузнаваемости. Отстраненный, полный чуждой рекламы на иностранном языке и с враждебной атмосферой город. В 2010-х стали появляться интересные районы. Новый мэр стал ухаживать за парками, водоемами, растениями. Москва стала интереснее. Но современная Москва мне не близка.

Москвичи отличаются от жителей других городов…

Суетностью и желанием впечатлений. В небольших городах другой ритм жизни и отсюда желание заботиться друг о друге. Москвичам этого очень не хватает.

В Москве лучше, чем в Нью-Йорке, Париже, Лондоне или Берлине…

Кремль, Москва-река и большое количество водоемов, теперь ухоженных, и это замечательно. В Нью-Йорке я бывал всего два раза, устраивал выставки. Не езжу туда даже к детям. Берлин не мой город, слишком суетный и интересен только музеями. В Париже бывал десятки раз. Это город памятников, он никогда не казался мне живым. Сидеть часами на набережной Сены и попивать кофе или более крепкие напитки — так проводить время не могу. Париж — это город для безделья. А вот Лондон люблю. Больше 20 лет была там квартира и живая жизнь: всегда в деле, бизнесе, выставках, экспертизах. Экспертировал как специалист по русскому искусству первого двадцатилетия XX века аукционные дома Sotheby’s, Christie’s, Bonham’s и Phillips. Невысокий провинциальный Лондон покорил чистотой и вежливостью. Ковровые дорожки перед магазинами на улице Пикадилли и Оксфорд-стрит. По паркам гуляют павлины, лисы, с дерева на дерево прыгают белки, цапли стоят вальяжно у прудов. Японскому садику, куда приходил в минуты сомнений и душевных разладов, посвятил цикл стихотворений. Грущу иногда по райончику рядом с рынком Портобелло, где, бывало, находил необычные вещицы.

Москва мне не нравится…

Современной архитектурой. В ней нет ни капли национального. Посмотрите, какие прекраснейшие здания строили в конце XIX — начале XX века в столице. Те же три вокзала: Ленинградский архитектора Константина Тона, Ярославский Федора Шехтеля, Казанский Алексея Щусева с росписями Александра Бенуа, Зинаиды Серебряковой и семейства Лансере. Интересна и архитектура Москвы в десятилетие авангарда. А потом сталинский ампир все подмял. Но это были удобные для жизни дома, а современные человейники — что-то страшное. Как там жить, в тесноте, без зеленых насаждений? На дорогу уходит много времени. В центре улицы стали однополосными, приходится искать объездные пути. Слишком широкие тротуары. У американского посольства могут прогуливаться слоны. И космические цены на парковку — в два раза выше, чем в Лондоне.

Москве не хватает…

Организованного ритма жизни и ансамблевой архитектуры. Как в Питере. Современная архитектура пестрая, дерганая, неподобранная. Ленинский, Кутузовский — там все ясно. А сейчас строят районы, в которых все перемешано и нет центральной мысли, которая была, когда возводили сталинки. Тогда Москва строилась по выверенному плану, который жестко контролировался. В современной Москве стиля нет.

Если не Москва, то…

Москва. Город моих детства, юности и зрелости.

Фото: @Art_vstrecha