«Куковала, мычала и свистела соловьем» — глава из книги «Духи болезней на Руси»

В издательстве МИФ выходит книга фольклориста Антона Нелихова «Духи болезней на Руси». Это настоящий свод демонов, с которыми пытались договориться наши предки. В мире, где медицины не существовало, за каждым ознобом стояла своя Лихорадка и бойко откликалась на имя. «Москвич Mag» публикует фрагмент, который знакомит с жестокими народными обрядами избавления от бесов, икоты, кликушества и других состояний, вызванных загадочной порчей.

Порча

Порча, как правило, называлась мужским именем и разговаривала непривычным для жертвы тембром. Какие-то порчи рекомендовались панибратски: Кузька, Петрушка, Сидорка; другие — уважительно, полным именем или по имени-отчеству: Селифон Иваныч, Ермолай Иванович.

Отчество не означало возраста. Одна порча представлялась: «Я Роза Миколавна. Мне семь лет».

Обычно в жертве сидела одна порча, реже две, но случалось и больше, даже целая семья: муж, жена и трое детей или лягушка с потомством. Причем разные порчи вызывали у одержимой разное поведение.

На Печоре в крестьянке хозяйничали две порчи: парень и ворона. Когда проявлялся парень, женщина наряжалась в мужской костюм, надевала шапку и шла кокетничать с девицами. Когда ворона — садилась посреди улицы в лужу, хлопала руками и каркала. В другой одержимой сразу сидели кошка и собака, которые ненавидели друг друга.

Триггером для начала приступа и проявления порчи становились иконы, святая вода, мощи святых, Святые Дары, особенно часто — Херувимская песнь, которая, по убеждению крестьян, была невыносима для всей нечистой силы, поэтому во время ее пения в одержимых начинали метаться, беспокоиться и бесноваться порчи. В праздничные дни во многих храмах и церквях империи раздавались крики, громкая икота, визги, лай, кукареканье, мычание, мат.

Живописную картину кликуш нарисовал корреспондент «Саратовского листка», посетивший храм Страстного монастыря в Москве.

В будничной обстановке спровоцировать кризис могли грубое слово, табак. Молодежь в деревнях забавлялась и нарочно дразнила кликуш, вызывая приступы себе на потеху.

На людей кликуши кидались редко, хотя случаи известны. Орловская кликуша в 1899 году напала на священника, который нес крест на иордань. Ее схватили, она стала драться, буянить и чуть не откусила мужику нос.

В целом же кликуш считали безобидными. Многие во время припадков метались в бессознательном состоянии, но даже вещи не опрокидывали.

Кликушество часто разворачивалось в полноценную психическую эпидемию. Провоцировали ее первые одержимые, из которых порча объявляла, что скоро заболеет та или другая крестьянка. «Приговоренные» нервно ждали печального исхода и, конечно, дожидались. Эпидемии длились годами (в одном селе эпидемия кликушества продолжалась семь лет), в некоторых местах поражали чуть не всех замужних крестьянок, и по сельской улице бегали скопом десятки кликуш. Полуголые, с распущенными волосами, они искали виновную в их бедах колдунью и кричали: «Где она? Мы сейчас ийе разорвем на куски».

«У нас трудно встретить женщину, которая бы совершенно не страдала этой болезнью», — писали из Архангельской губернии.

В Печорском крае говорили про пандемию икоты.

«У нас ведь тут страна Икотия», —признавались местные жители.

Специально изучавший кликушество доктор Н. В. Краинский считал, что в Российской империи на начало XX века бесноватых были тысячи, если не десятки тысяч.

Эпидемии иногда приводили к убийству колдуна или ведьмы, которых кликуши обвиняли в подсаживании порчи. Расправлялись с ними не сами кликуши, а родственники кликуш. Некоторые убийства совершались с ведома сельских властей.

В 1870-х годах в селе Архангельском Пензенской губернии в колдовстве и порче народа подозревали пожилую крестьянку Татьяну Максимову. Последней каплей, переполнившей народное терпение, стал поцелуй. В кабаке Максимова поцеловала здоровенного парня, а тот оказался слишком мнительным и почувствовал, как у него от поцелуя зажгло «под сердцем». Он слег в постель. Все решили, что Максимова его испортила.

Сельский староста вызвал женщину, ей связали руки, повалили, и несколько человек ее методично избивали, пока не убили. Суд приговорил одиннадцать человек в арестантские роты на разные сроки.

Интересно, что смерть колдуна не останавливала эпидемий кликушества. Посаженные порчи продолжали жить в женщинах. А перед их смертью старались найти другого хозяина.

Избавлялись от говорящих порч разными методами, от питья травяных отваров до прижигания пяток раскаленным железом. Кликуш нередко возили по монастырям к прославленным изгонятелям бесов. В таких монастырях скапливалось по сотне кликуш сразу, что помогало распространению недуга: своим поведением кликуши доказывали подлинность колдовства и порчи, что и губило впечатлительные натуры. Иногда, впервые увидев кликушу, молоденькие девушки падали рядом на пол и тоже заливались кукушками, собаками, коровами и котятами.

Монахи отчитывали кликуш по старинным книгам. Особенно полезным считался требник, составленный киевским митрополитом Петром Могилой. Его фамилия была искаженной румынской «Мовилэ», и, вероятно, именно из-за ее мрачного звучания книгу митрополита признавали за отличное средство против бесов и колдунов.

К физическим мерам тоже прибегали, порой замучивая кликуш насмерть. Кормили соленым и не давали пить, гнали на лютый холод, чтобы выморозить порчу. Скармливали петушиные головы или душили, чтобы вырвало порчей.

Необычным и частым методом было ряжение кликуш в кобыл. Во Владимирской губернии кликуше привязали к ступням лошадиные подковы и надели на шею хомут. В Курской губернии какой-то солдатик прилюдно объезжал кликуш, будто диких лошадей, а когда они в изнеможении падали, продолжал на них кричать и понукать ими.

Калужскую порченую женщину Пелагею обрядили в кобылу и зимой отправились пахать на ней поле. Она рассказывала: «Подняли меня чуть живую, одели, вывели на двор, надели хомут, запрягли в соху, двое меня волокут, а двое соху тянут. Опомнилась я уже в поле. Как глянула, что кругом делается, перепугалась, вырвалась от них, сбросила хомут и пустилась к лесу, да так шибко, что никто из них не мог поймать меня».

Избавиться от порчи ей не удалось, она куковала, мычала, свистела соловьем, выбегала во время службы из церкви, скидывала верхнюю одежду и с неприличными прибаутками пускалась в пляс, приговаривая: «Спи, Пелагея, а я, добрый молодец Ермолай Иванович, погуляю!»

Кликуш массово купали в прорубях-иорданях в Крещенскую ночь. Одна признавалась: «Это мне не помогло, я облегчения не получила, а только простудилась и месяца два проносила на себе десятка три чирьев».

Успешное изгнание бесов, судя по источникам, случалось нечасто. Возможно, поэтому его рисовали в самых фантастических тонах: женщины порчу рожали, а мужики выблевывали.

В 1809 году двадцатипятилетняя крестьянка будто бы родила порчу как двух кротов: один был мертвый, другой живой, но его с перепугу раздавили ногой. Другая родила порчу под видом головы младенца с двенадцатью ртами, каждый из которых пищал по-своему, а третья разродилась глазастым колобком: «Родила одна порчу. Я слышала, видели люди: комок с глазами. Глаза то открываются, то закрываются».

Четвертая родила «большого карася с мигающими глазами по всему телу».

Орловского парня после долгих мучений порчей вырвало. Испортили его так, что, прежде тихий, он принялся бросаться на людей, без остановки пить водку и квакать. Временами кричал: «Во мне нечистый живет! Вот, вот прямо к горлу подступает — курлыкает, што лягушка».

Однажды ему приснился старичок и велел заварить травку, растущую под грушей у сарая. «Да вели […] подставить таз, — сказал старик, — потому што ты, выпивши воды, станешь бливать, и он с блявотиной выйдет вон в виде лягушки. Вы ее поймайте и усадите в бутыль. Смотри ж, не забудь!»

Парень все выполнил, и вместе со рвотой из него вылетела лягушка. Ее закрестили и посадили в бутылку. В деревне вспоминали: «Сидит она, братцы мои, в бутыли, и сама посматривает по сторонам, а глазами так и сверкает, яркие такие, ажно страшно смотреть на ее».

Лягушку отнесли в медицинский пункт для изучения, а молодой мужчина после избавления от нее почувствовал себя здоровым. Неизвестно, что сказали медики про лягушку. Скорее всего, это была обычная травяная или озерная лягушка. Есть свидетельства, что знахарки специально вызывали рвоту у больных и подбрасывали животных, обставляя дело так, словно они вышли из порченого. Репутация знахарок крепла, больным становилось легче: они видели, что порча выскочила, успокаивались и возвращались к нормальной жизни. Хотя и не все. Случалось, больные опять начинали нервничать и догадывались: порча успела принести потомство и в пузе теперь сидит целая орава мелких лягушат или мышат.

Вышедшую из человека порчу советовали сжигать в печке, иначе она не погибала, забиралась обратно в жертву и еще сильнее ее мучила. В быличках говорилось: когда порча сгорает, из печи доносятся мычание и визги, лай, карканье, стрекотание сорок.

Если порченый умирал, порча не погибала вместе с ним, а вылезала наружу, пряталась, чтобы затем забраться в другого человека.

Одну крестьянку перед смертью вырвало лохматым черным червяком, который быстро уполз под печку.

Порченый крестьянин харкнул «на усю избу», изо рта у него выпрыгнула большая лягушка, скакнула тоже под печку, мужчина вздохнул и скончался.

Вдова рассказывала: «Его испортила невестка. […] Перед смертью ён стал кричать по-телячьи, и усе харкал, и говорил, што што-та к глотки ему подступаит, почес душит. Усе мы собирались завтрикать, ён захотел приподняться, я его подняла, ён облегнулся об стол; я ему под руки завеску подложила, чтобы помягши была. Толька шта отошла я у сторону, ён как харкнет на усю избу, у него из глотки выскочила лягушка, усе видили, как ошметок большая, ускакнула под печку и пропала. По счастью, никого тады для него не было, а то, ели бы я не отошла, у меня бы вскочила, со мной то же бы было, што и с им. Ён после того положил голову на стол, раз дохнул и помер».

В Заонежье еще недавно говорили: если в комнате с покойным появилась муха, то это порча, которая вылезла из умиравшего.

Есть былички про удачное переселение порчи из одного человека в другого.

Ехала девушка, смотрит: на дороге лежит и умирает женщина. Подбежала к ней. Женщина сказала: «Ты такая девка румяная, красивая. Кушать, наверное, любишь? И я все люблю, кроме рыбы». Девушка открыла от удивления рот, и вдруг что-то по горлу скатилось. Это была порча. Догадалась девушка, что именно порча, а не женщина, с ней разговаривала.

В теме кликушества смешалось много мотивов и сюжетов.

Были псевдокликуши — притворщицы, которые приступами оправдывали свои капризы и нежелание работать. Они нередко гадали за деньги, потому что кликушам приписывали дар ясновидения.

В кликуши записывали больных эпилепсией и шизофренией: психических заболеваний в деревнях было не меньше, чем сегодня в городах. Есть подробные психиатрические описания кликуш. По мнению некоторых специалистов, кликушество (икота) — это нервно-психическое расстройство, обусловленное тремя факторами: суеверием (верой в возможность вселения бесов), низким умственным и культурным развитием (в том числе по части медицины) и истерическим характером.

Некоторые рассказы о вселении порчи выглядят как страничка из учебника психиатрии.

По распространенному русскому поверью, на Святках чертям разрешалось невозбранно бродить по земле. В Астраханской губернии говорили, что чертей сгоняют обратно в ад ровно в полночь на Крещение и люди, которые в этот час окажутся на улице, подвергнутся большой опасности: бесы могут спрятаться в них.

Одна горничная, страдавшая нервным расстройством, возвращалась домой в ночь на Крещение и услышала полночный бой соборных часов. С первым же ударом ей стало так дурно, что она чуть не задохнулась. В последующие дни она почувствовала себя хуже и пришла к твердому убеждению, что в нее вселились бесы. Отправилась к знахарю, который подтвердил ее опасения и начал лечить ее молитвами.

Горничная упала в обморок, а когда пришла в себя, знахарь сказал, что все бесы ушли. Девушка успокоилась, приступов больше не было.