«Мир все еще держится, потому что живы один или два праведника» — композитор Владимир Мартынов

27.03.2026

10 мин. чтения

Владимир Иванович, как изменилось пространство культуры в наше время?

Кардинально изменилось — культура практически перестала существовать. Если говорить об академической музыке, то я помню 1950–1960-е годы, когда были живы титаны музыкального мира Игорь Стравинский, Гленн Гульд, Святослав Рихтер, Герберт фон Караян — это было такое пиршество духа! В 1970–1980-е годы все начало потихоньку сворачиваться и у нас, и на Западе. Причин множество, в том числе и урезание финансирования культуры, сокращение бюджетов крупных оркестров, власть профсоюзов, все это в конечном счете привело к упадку. На наших глазах культура превратилась в продукт потребления.

Когда с нами, музыкантами, художниками заключают договоры, то это договоры на «оказание услуг». Представьте себе, если бы такой договор «об услугах» заключили с Бетховеном? Поэтому сейчас искусство и культура перестали играть доминирующую роль, которую они играли еще в последней трети XX века, они превратились в entertainment, в продукт потребления.

Это петля обратной связи. Не только процесс культурной деградации влияет на человека, но и деградация человека влияет на культуру. Поэтому нельзя говорить, что какая-то злокозненная культура плохо влияет на благородного современного человека. Культура и музыкальное искусство обретают такие черты, потому что деградирует сам человек. Об этом сейчас не говорит только ленивый. Посмотрите на западные элиты, что там происходит.

Люди меняются. Человек XIX века совсем не тот человек, который живет сейчас. В 1960-е годы возник тезис Ролана Барта о смерти субъекта. Тогда думали, что это такой теоретический кунштюк, достойный обсуждения философами, но прямо сейчас мы видим, что человек действительно лишается субъектности. Уже практически лишился.

Это произошло в течение моей жизни, буквально на моих глазах. В современности уже невозможно существование таких масштабных художников, как Феллини, Антониони, Стравинский, Штокхаузен, Пярт, Сильвестров, Булез. Мне повезло работать с одним из последних титанов в театре — Юрием Любимовым. Больше нет крупных личностей таких масштабов, а значит, больше не может быть таких вещей, как Симфония №15 Дмитрия Шостаковича. Прежде всего потому, что нет потребности в таких произведениях.

Человеческая природа изменилась, цивилизация как заказчик стала другой. Человек все больше и больше превращается в потребителя, он уже практически не является тем фундаментальным творцом, какими были люди начала ХХ века, такие как Джойс, Малевич, или представители второго авангарда — Штокхаузен, Ксенакис, Сильвестров.

Означает ли все это, что человечество и культура закончились?

Человечество не закончилось, но оно очень сильно изменилось. Мы переходим в другое эволюционное состояние; у человека сейчас нет запроса на фундаментальные культурные свершения. Сейчас люди значительно меньше читают, не имеют потребности в долгом чтении. Ну кто сейчас будет читать «Братьев Карамазовых»? Или слушать симфонии Малера от начала до конца? Какие-то единицы.

Мы живем в век блогерства, в век сетевого общения. Последние великие литературные эпопеи — это, наверное, «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста и «Улисс» Джеймса Джойса. Потребность в таких произведениях сейчас мизерна. Поэтому произведений фундаментальных масштабов как в литературе, так и в музыке быть не может. Но это не значит, что культура кончилась, просто в ней важными становятся совершенно другие вещи, медиальные вещи, которые совершаются на стыках различных искусств. И здесь могут открываться перспективы.

Мои любимые музыкальные образцы — «Вежливый отказ» с Романом Сусловым и Леня Федоров с «АукцЫоном». Публика, которая ходит на их концерты, это совсем не те, кто ходит на академические концерты — другая порода людей, гораздо лучше. Я завидую Федорову, что у него на концертах такая публика.

Как человеку сохранить себя в нынешних условиях? Какие ориентиры лично у вас?

Очень трудный вопрос, может, на него даже невозможно ответить, но мне кажется, что это очень индивидуальный и личный вопрос, сокровенный вопрос. Сейчас не может быть общих рецептов, что делать. Каждый человек должен осознать ту ситуацию, в которой находится лично он.

Конечно, личная ситуация зависит от ситуации общемировой, человек является только частью социального организма, российского, глобального, космического, он зависит от всех этих колебаний и вспышек, но вместе с тем он должен принимать индивидуальные осмысленные решения, как быть и что с этим делать, в конце концов решает каждый человек сам по себе. Сейчас нет коллективных дорог к спасению, только индивидуальный, сокровенный путь.

Я верующий человек, но не церковный в смысле института, в нем я разочаровался, прожив почти двадцать лет при монастырях, преподавал в духовной академии Троице-Сергиевой Лавры, церковный в смысле тела Христова. Опять-таки это глубоко индивидуальный и сокровенный путь, о котором лучше не говорить, потому что когда ты начинаешь говорить об этом, истинное растрачивается. Это как затопить баню и открыть дверь, и все тепло уйдет. Знающий не говорит, говорящий не знает. Должно быть внутреннее деяние.

Ваша книга «Конец времени композиторов» о том, что средневековый композитор изжил себя. Чему надо учиться молодым музыкантам?

Когда мы говорим о конце времени композиторов, это не означает конец времени музыки. Музыкальная практика продолжается, как она была до появления композиторов. Ни великие цивилизации древности, ни современные традиционные культуры не нуждались в фигуре композитора. Достижения там нисколько не меньше, а может быть, даже больше: григорианика, арабские макамы (это традиционные модальные системы арабской музыки), буддийское пение — это все не композиторская музыка. Джаз и рок тоже не композиторские практики. Поверьте, у меня большой опыт игры в рок-группах.

Кто такой композитор? Это тот, кто пишет текст, и этот текст потом исполняют музыканты или певцы. Этот текст, как строительные леса — во время работы над произведением он участвует, а потом убирается. Этого не надо бояться, вся великая музыка древних культур не композиторская.

Молодым музыкантам и композиторам мне бы хотелось посоветовать две вещи: во-первых, быть абсолютно в курсе происходящего, следить за тем, что сейчас происходит, не только в академической музыке, электронной, contemporary, но и за тем, что происходит в изобразительном искусстве, в литературе. Музыкант обязательно должен быть в культурном контексте, не замыкаться на сугубо академических музыкальных вещах. Сейчас мы работаем не с текстом, а с контекстом.

Всегда есть вот эти какие-то экспериментальные области на стыке живого звучания, живого исполнительства и их цифрового преобразования, живого звучания рояля с разными акустическими преобразованиями или стык живого исполнительства и электронного преобразования. Вот здесь открываются какие-то перспективы.

Еще один момент: помимо академического образования должно быть самообразование, композиторский анализ, нужно взять себе какие-то высокие образцы, сонаты Бетховена, или «Искусство фуги» Баха, или какие-то великие барочные произведения, и не просто слушать, а анализировать их по-композиторски. Беда современных композиторов в том, что они все воспринимают на слух и утратили тактильность восприятия. Когда я учился в 1960-е годы, мы всю симфоническую литературу, начиная с Гайдна, переиграли на рояле в четыре руки, своими мускулами прощупали. Если этого не делать, композиторское сознание становится потребительским.

Чем музыка для кино отличается от академической музыки?

Кино для меня — это почти что все. Кино дает композитору и жизнь, и заработок, потому что тем, что пишешь для себя, практически невозможно заработать. Все композиторы — и Шнитке, и Губайдулина, и Денисов — все писали для кино, это приносило деньги. Это еще и очень живая работа с симфоническим оркестром, а такое счастье академическому композитору выпадает крайне редко.

Это и общение с режиссером — выполнять его задания очень интересно. Но режиссера надо полюбить, войти с ним в контакт. Впрочем, музыка вообще очень контактная вещь, и этот живой контакт много значит. Мне очень повезло, потому что я еще и в театре работал с ведущими мировыми режиссерами — Васильевым, Виктюком, Любимовым.

Куда движется музыка? Нейросети могут вытеснить человека из музыкальной сферы?

Музыка не шахматы, откуда человек уже давно изгнан ИИ. В музыке говорить об этом преждевременно. Будет ли человек изгнан? Думаю, нет. Искусственный интеллект — картезианская вещь, как Декарт говорил: «Я мыслю, следовательно, я существую». В музыке не только «я мыслю», но и «я чувствую, что-то делаю, испытываю боль и удовольствие, поднимаю руку и ногу». ИИ это пока недоступно.

Трудно сказать не только куда идет музыка, но и куда идет мир и куда идет человек. Посмотрите на последние события: мир меняется стремительно, потому что меняется человек. То, что сейчас происходит, было немыслимо год или два назад.

Музыка — это всего лишь психофизические выделения человека. Есть пот, есть кал, есть еще что-то и есть музыка. И по состоянию музыки можно диагностировать состояние человека. Музыка, наверное, найдет свое место, но прежде надо думать о том, как человеку найти свое место в том, что происходит сейчас.

Какую музыку вы бы взяли с собой в космос?

«Die Kunst der Fuge» Баха. У меня было десятилетие, когда я каждый день, час или полтора играл эти фуги, поэтому, может быть, я знаю о музыке немножко больше, чем многие музыканты. Бах в какой-то степени переключил тумблер, но он не в будущее перескочил, а сделал ретроградный шаг. Жившие столетия до Баха были гораздо современнее него, тот же Андреа Габриели, живший в XVI веке. Но этот шаг назад дал Баху такой толчок, что он обогнал свое время. Поэтому Бах сразу был не понят и забыт. Он — загадка. Великий ретроград, он сделался прорицателем будущего.

Мне кажется, что сейчас самое время возвращаться к истокам. К григорианике или к знаменному распеву, индийской раге или японской гагаку. К докомпозиторским практикам.

Что вам дал опыт жизни при монастырях?

Я был состоятельным кинокомпозитором, получал хорошие гонорары, работал с ведущими режиссерами. В конце 1970-х я ушел из пространства культуры в пространство церкви. Это была такая эмиграция, гораздо более глубокая, чем любая другая эмиграция. Люди меняют государства, но остаются внутри культуры. Вот моя ситуация оказалась глубже, потому что я ушел из пространства культуры в пространство церкви. Благодаря этому мне удалось посмотреть на культуру как бы извне. Когда я вернулся обратно в мир искусства, то ощутил себя совершенно иным человеком в культурном плане, нежели ощущал до того, как эмигрировал в церковь.

Много мне дало общение со старцами православной церкви, которые были еще живы в 1970–1980-е годы. Сейчас старцев практически нет. Мне повезло встречаться с отцом Наумом, с отцом Иоанном Крестьянкиным, с Амвросием Балабановским. Когда находишься рядом с таким старцем и беседуешь с ним, создается впечатление, что ты в центре циклона. Вокруг воронка вихрей, все бушует, а в глазе циклона — голубое небо, спокойствие. Мир кружится, происходят какие-то ужасные вещи, а там — тихо, и в этой тишине ты пребываешь в истине. Когда выходишь, конечно, все это теряешь, но память о том, что такое состояние возможно, очень поддерживает. Возможно, наш мир все еще держится, потому что живы один или два праведника, которые где-то тихо сидят и молятся за нас грешных. И ничего не страшно.

Сейчас настоящего старца так же сложно встретить, как настоящего крупного музыканта. Это цивилизационный кризис — мы израсходовали весь потенциал человечества. Крушение мира происходит в человеке, а не в культуре, в истории, в Иране или в Афганистане. Оно происходит в нас самих.

Но мне кажется, что мы приближаемся к новой эволюционной ступени, потому что человек в том виде, в каком он сейчас находится, просто не имеет права существовать — он должен измениться. Много надежд возлагают на искусственный интеллект, на технологизацию, на физическое бессмертие, биохакинг, но, мне кажется, это ложные пути. На истину нам указывают великие религиозные системы — православие, буддизм, даосизм, суфизм. Это путь безмолвный. Идти по нему очень сложно, так как сейчас поднимается очень много шума, весь мир создает ужасный шум, в котором невозможно ориентироваться.

Важно найти в себе тишину — глаз циклона. Возможно, у кого-то из людей и получится перейти на новую эволюционную ступень. Апостол Павел в Первом послании к Коринфянам так говорил о конце времен: «не все умрем, но все изменимся».

Спасение всегда есть. Где опасность, там возникает и спасительное, писал поэт-романтик Фридрих Гельдерлин. Опасность не где-то в Иране, Соединенных Штатах или на Украине, опасность внутри нас самих, внутри нашей сердечной деятельности. Осознав эту опасность как внутреннюю, мы ощутим и спасительное. Но это сугубо индивидуально. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Трудный, индивидуальный, внутренний, сокровенный путь.

Если вам удобнее смотреть на YouTube, то видео здесь.

Фотоматериалы предоставлены пресс-службой КЗ «Зарядье». Благодарим КЗ «Зарядье» за помощь в организации съемки.

Композитора и философа Владимира Мартынова называют музыкантом загадочным и влиятельным. Окончив Московскую консерваторию, он увлекся рок-экспериментами с группой «Форпост» в 1970-х, изучал древнерусские религиозные песнопения и средневековую музыку. Мартынов, сейчас ему 80 лет, экспериментирует с электроникой, он написал музыку для театральных постановок Анатолия Васильева и Юрия Любимова, саундтреки к десяткам фильмов, таких как «Юность Петра» Герасимова, «Остров» Лунгина. Владимир Мартынов поделился с «Москвич Mag» мыслями о конце композиторства, о том, почему индивидуальное авторство и сложные формы уступают место архаичной музыке, как исчезает культура и где сегодня искать живое искусство. Владимир Иванович, как изменилось пространство культуры в наше время? Кардинально изменилось — культура практически перестала существовать. Если говорить об академической музыке, то я помню 1950–1960-е годы, когда были живы титаны музыкального мира Игорь Стравинский, Гленн Гульд, Святослав Рихтер, Герберт фон Караян — это было такое пиршество духа! В 1970–1980-е годы все начало потихоньку сворачиваться и у нас, и на Западе. Причин множество, в том числе и урезание финансирования культуры, сокращение бюджетов крупных оркестров, власть профсоюзов, все это в конечном счете привело к упадку. На наших глазах культура превратилась в продукт потребления. Когда с нами, музыкантами, художниками заключают договоры, то это договоры на «оказание услуг». Представьте себе, если бы такой договор «об услугах» заключили с Бетховеном? Поэтому сейчас искусство и культура перестали играть доминирующую роль, которую они играли еще в последней трети XX века, они превратились в entertainment, в продукт потребления. Это петля обратной связи. Не только процесс культурной деградации влияет на человека, но и деградация человека влияет на культуру. Поэтому нельзя говорить, что какая-то злокозненная культура плохо влияет на благородного современного человека. Культура и музыкальное искусство обретают такие черты, потому что деградирует сам человек. Об этом сейчас не говорит только ленивый. Посмотрите на западные элиты, что там происходит. Люди меняются. Человек XIX века совсем не тот человек, который живет сейчас. В 1960-е годы возник тезис Ролана Барта о смерти субъекта. Тогда думали, что это такой теоретический кунштюк, достойный обсуждения философами, но прямо сейчас мы видим, что человек действительно лишается субъектности. Уже практически лишился. Это произошло в течение моей жизни, буквально на моих глазах. В современности уже невозможно существование таких масштабных художников, как Феллини, Антониони, Стравинский, Штокхаузен, Пярт, Сильвестров, Булез. Мне повезло работать с одним из последних титанов в театре — Юрием Любимовым. Больше нет крупных личностей таких масштабов, а значит, больше не может быть таких вещей, как Симфония №15 Дмитрия Шостаковича. Прежде всего потому, что нет потребности в таких произведениях. Человеческая природа изменилась, цивилизация как заказчик стала другой. Человек все больше и больше превращается в потребителя, он уже практически не является тем фундаментальным творцом, какими были люди начала ХХ века, такие как Джойс, Малевич, или представители второго авангарда — Штокхаузен, Ксенакис, Сильвестров. Означает ли все это, что человечество и культура закончились? Человечество не закончилось, но оно очень сильно изменилось. Мы переходим в другое эволюционное состояние; у человека сейчас нет запроса на фундаментальные культурные свершения. Сейчас люди значительно меньше читают, не имеют потребности в долгом чтении. Ну кто сейчас будет читать «Братьев Карамазовых»? Или слушать симфонии Малера от начала до конца? Какие-то единицы. Мы живем в век блогерства, в век сетевого общения. Последние великие литературные эпопеи — это, наверное, «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста и «Улисс» Джеймса Джойса. Потребность в таких произведениях сейчас мизерна. Поэтому произведений фундаментальных масштабов как в литературе, так и в музыке быть не может. Но это не значит, что культура кончилась, просто в ней важными становятся совершенно другие вещи, медиальные вещи, которые совершаются на стыках различных искусств. И здесь могут открываться перспективы. Мои любимые музыкальные образцы — «Вежливый отказ» с Романом Сусловым и Леня Федоров с «АукцЫоном». Публика, которая ходит на их концерты, это совсем не те, кто ходит на академические концерты — другая порода людей, гораздо лучше. Я завидую Федорову, что у него на концертах такая публика. Как человеку сохранить себя в нынешних условиях? Какие ориентиры лично у вас? Очень трудный вопрос, может, на него даже невозможно ответить, но мне кажется, что это очень индивидуальный и личный вопрос, сокровенный вопрос. Сейчас не может быть общих рецептов, что делать. Каждый человек должен осознать ту ситуацию, в которой находится лично он. Конечно, личная ситуация зависит от ситуации общемировой, человек является только частью социального организма, российского, глобального, космического, он зависит от всех этих колебаний и вспышек, но вместе с тем он должен принимать индивидуальные осмысленные решения, как быть и что с этим делать, в конце концов решает каждый человек сам по себе. Сейчас нет коллективных дорог к спасению, только индивидуальный, сокровенный путь. Я верующий человек, но не церковный в смысле института, в нем я разочаровался, прожив почти двадцать лет при монастырях, преподавал в духовной академии Троице-Сергиевой Лавры, церковный в смысле тела Христова. Опять-таки это глубоко индивидуальный и сокровенный путь, о котором лучше не говорить, потому что когда ты начинаешь говорить об этом, истинное растрачивается. Это как затопить баню и открыть дверь, и все тепло уйдет. Знающий не говорит, говорящий не знает. Должно быть внутреннее деяние. Ваша книга «Конец времени композиторов» о том, что средневековый композитор изжил себя. Чему надо учиться молодым музыкантам? Когда мы говорим о конце времени композиторов, это не означает конец времени музыки. Музыкальная практика продолжается, как она была до появления композиторов. Ни великие цивилизации древности, ни современные традиционные культуры не нуждались в фигуре композитора. Достижения там нисколько не меньше, а может быть, даже больше: григорианика, арабские макамы (это традиционные модальные системы арабской музыки), буддийское пение — это все не композиторская музыка. Джаз и рок тоже не композиторские практики. Поверьте, у меня большой опыт игры в рок-группах. Кто такой композитор? Это тот, кто пишет текст, и этот текст потом исполняют музыканты или певцы. Этот текст, как строительные леса — во время работы над произведением он участвует, а потом убирается. Этого не надо бояться, вся великая музыка древних культур не композиторская. Молодым музыкантам и композиторам мне бы хотелось посоветовать две вещи: во-первых, быть абсолютно в курсе происходящего, следить за тем, что сейчас происходит, не только в академической музыке, электронной, contemporary, но и за тем, что происходит в изобразительном искусстве, в литературе. Музыкант обязательно должен быть в культурном контексте, не замыкаться на сугубо академических музыкальных вещах. Сейчас мы работаем не с текстом, а с контекстом. Всегда есть вот эти какие-то экспериментальные области на стыке живого звучания, живого исполнительства и их цифрового преобразования, живого звучания рояля с разными акустическими преобразованиями или стык живого исполнительства и электронного преобразования. Вот здесь открываются какие-то перспективы. Еще один момент: помимо академического образования должно быть самообразование, композиторский анализ, нужно взять себе какие-то высокие образцы, сонаты Бетховена, или «Искусство фуги» Баха, или какие-то великие барочные произведения, и не просто слушать, а анализировать их по-композиторски. Беда современных композиторов в том, что они все воспринимают на слух и утратили тактильность восприятия. Когда я учился в 1960-е годы, мы всю симфоническую литературу, начиная с Гайдна, переиграли на рояле в четыре руки, своими мускулами прощупали. Если этого не делать, композиторское сознание становится потребительским. Чем музыка для кино отличается от академической музыки? Кино для меня — это почти что все. Кино дает композитору и жизнь, и заработок, потому что тем, что пишешь для себя, практически невозможно заработать. Все композиторы — и Шнитке, и Губайдулина, и Денисов — все писали для кино, это приносило деньги. Это еще и очень живая работа с симфоническим оркестром, а такое счастье академическому композитору выпадает крайне редко. Это и общение с режиссером — выполнять его задания очень интересно. Но режиссера надо полюбить, войти с ним в контакт. Впрочем, музыка вообще очень контактная вещь, и этот живой контакт много значит. Мне очень повезло, потому что я еще и в театре работал с ведущими мировыми режиссерами — Васильевым, Виктюком, Любимовым. Куда движется музыка? Нейросети могут вытеснить человека из музыкальной сферы? Музыка не шахматы, откуда человек уже давно изгнан ИИ. В музыке говорить об этом преждевременно. Будет ли человек изгнан? Думаю, нет. Искусственный интеллект — картезианская вещь, как Декарт говорил: «Я мыслю, следовательно, я существую». В музыке не только «я мыслю», но и «я чувствую, что-то делаю, испытываю боль и удовольствие, поднимаю руку и ногу». ИИ это пока недоступно. Трудно сказать не только куда идет музыка, но и куда идет мир и куда идет человек. Посмотрите на последние события: мир меняется стремительно, потому что меняется человек. То, что сейчас происходит, было немыслимо год или два назад. Музыка — это всего лишь психофизические выделения человека. Есть пот, есть кал, есть еще что-то и есть музыка. И по состоянию музыки можно диагностировать состояние человека. Музыка, наверное, найдет свое место, но прежде надо думать о том, как человеку найти свое место в том, что происходит сейчас. Какую музыку вы бы взяли с собой в космос? «Die Kunst der Fuge» Баха. У меня было десятилетие, когда я каждый день, час или полтора играл эти фуги, поэтому, может быть, я знаю о музыке немножко больше, чем многие музыканты. Бах в какой-то степени переключил тумблер, но он не в будущее перескочил, а сделал ретроградный шаг. Жившие столетия до Баха были гораздо современнее него, тот же Андреа Габриели, живший в XVI веке. Но этот шаг назад дал Баху такой толчок, что он обогнал свое время. Поэтому Бах сразу был не понят и забыт. Он — загадка. Великий ретроград, он сделался прорицателем будущего. Мне кажется, что сейчас самое время возвращаться к истокам. К григорианике или к знаменному распеву, индийской раге или японской гагаку. К докомпозиторским практикам. Что вам дал опыт жизни при монастырях? Я был состоятельным кинокомпозитором, получал хорошие гонорары, работал с ведущими режиссерами. В конце 1970-х я ушел из пространства культуры в пространство церкви. Это была такая эмиграция, гораздо более глубокая, чем любая другая эмиграция. Люди меняют государства, но остаются внутри культуры. Вот моя ситуация оказалась глубже, потому что я ушел из пространства культуры в пространство церкви. Благодаря этому мне удалось посмотреть на культуру как бы извне. Когда я вернулся обратно в мир искусства, то ощутил себя совершенно иным человеком в культурном плане, нежели ощущал до того, как эмигрировал в церковь. Много мне дало общение со старцами православной церкви, которые были еще живы в 1970–1980-е годы. Сейчас старцев практически нет. Мне повезло встречаться с отцом Наумом, с отцом Иоанном Крестьянкиным, с Амвросием Балабановским. Когда находишься рядом с таким старцем и беседуешь с ним, создается впечатление, что ты в центре циклона. Вокруг воронка вихрей, все бушует, а в глазе циклона — голубое небо, спокойствие. Мир кружится, происходят какие-то ужасные вещи, а там — тихо, и в этой тишине ты пребываешь в истине. Когда выходишь, конечно, все это теряешь, но память о том, что такое состояние возможно, очень поддерживает. Возможно, наш мир все еще держится, потому что живы один или два праведника, которые где-то тихо сидят и молятся за нас грешных. И ничего не страшно. Сейчас настоящего старца так же сложно встретить, как настоящего крупного музыканта. Это цивилизационный кризис — мы израсходовали весь потенциал человечества. Крушение мира происходит в человеке, а не в культуре, в истории, в Иране или в Афганистане. Оно происходит в нас самих. Но мне кажется, что мы приближаемся к новой эволюционной ступени, потому что человек в том виде, в каком он сейчас находится, просто не имеет права существовать — он должен измениться. Много надежд возлагают на искусственный интеллект, на технологизацию, на физическое бессмертие, биохакинг, но, мне кажется, это ложные пути. На истину нам указывают великие религиозные системы — православие, буддизм, даосизм, суфизм. Это путь безмолвный. Идти по нему очень сложно, так как сейчас поднимается очень много шума, весь мир создает ужасный шум, в котором невозможно ориентироваться. Важно найти в себе тишину — глаз циклона. Возможно, у кого-то из людей и получится перейти на новую эволюционную ступень. Апостол Павел в Первом послании к Коринфянам так говорил о конце времен: «не все умрем, но все изменимся». Спасение всегда есть. Где опасность, там возникает и спасительное, писал поэт-романтик Фридрих Гельдерлин. Опасность не где-то в Иране, Соединенных Штатах или на Украине, опасность внутри нас самих, внутри нашей сердечной деятельности. Осознав эту опасность как внутреннюю, мы ощутим и спасительное. Но это сугубо индивидуально. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Трудный, индивидуальный, внутренний, сокровенный путь. Если вам удобнее смотреть на YouTube, то видео здесь. Фотоматериалы предоставлены пресс-службой КЗ «Зарядье». Благодарим КЗ «Зарядье» за помощь в организации съемки.

video Владимир Мартынов Советы старейшин