«Москва откатывается на мировые задворки» — политолог Олег Бондаренко о провинциализации России

Правда ли, что вместо оптимизма все общество пронизывает страх и ксенофобия? Почему у нас кварталы превратились в многоуровневые перенаселенные термитники, пока, например, в Белграде строят невысокие здания? Об этом и многом другом «Москвич Mag» поговорил с главой Фонда прогрессивной политики Олегом Бондаренко. Но вместо того, чтобы рвать волосы на голове от ужаса, мы обсудили и контуры будущего, которое, по мнению нашего собеседника, должно быть позитивным, несмотря на все то, что происходит сейчас.

Вы неоднократно говорили о провинциализации страны, которая происходит последние четыре года. Насколько глубоко эта тенденция зашла? Чем она грозит в ближайшей перспективе?

Пока, может быть, мы только в начале этого процесса, и провинциализация зашла недалеко. По естественным причинам Россия во многих вопросах, в первую очередь гуманитарных, коммуникационных и технологических, отрезана от передовой науки, от возможностей мировых центров. Как бы нам ни хотелось думать иначе, но санкции, введенные против нашей страны, работают.

В недавнем прошлом наша страна в очень многих областях была в числе передовых. Это было обусловлено главным образом советским заделом в области науки, образования и промышленности. К сожалению, этот задел мы проели. Большинство людей, его обеспечивавших, уже на том свете, а поколение, которое должно было стать их наследниками, к этому оказалось не готово.

Конкретно провинциализация заключается в утрате доступа к мировой конкурентной среде в области технологий, науки и образования. Что касается технологий, возьмем искусственный интеллект, с которым сейчас все носятся. Все российские версии ИИ основаны на англоязычной базе, потому что нет такого количества информации на русском языке в интернете, и естественным образом любой ИИ будет опираться на массив англоязычного контента.

У нас по-прежнему профессор зарабатывает в два раза меньше курьера.

Если брать науку, то до 2022 года главным критерием в российской академической среде были научные публикации в мировых системах — Scopus и прочих. Это было гораздо важнее и круче ваковских публикаций. Теперь «Скопуса» для наших ученых нет. Российская наука продолжает существовать в замкнутой системе, а параллельно вводятся очень жесткие ограничения. Например, научные статьи сейчас зачастую проверяются на наличие гостайны. Есть много запретов на исследования. После 2022 года ряд стран объявили «недружественными». Извините, но именно эти страны составляют основу гуманитарных исследований. Что делать со специалистами по этим странам? Это касается не только специалистов по нынешним международным отношениям, но и, например, кельтологии и медиевистике. В Высшей школе экономики направление медиевистики было закрыто, во многих других университетах его тоже минимизировали. А в итоге уменьшение потребностей российской науки в этой части отдаляет нас от христианской цивилизации и от западного мира, который в своей основе имеет именно христианство.

Я уже молчу про уровень заработных плат и их конкурентность в российской науке. У нас по-прежнему профессор зарабатывает в два раза меньше курьера. А если так будет продолжаться, то, извините, у нас будут соответствующие профессора. Бытие определяет сознание. Кто пойдет в науку, понимая, что обрекает себя и свою семью на бедность?

Никуда не исчез и отток кадров из разных отраслей. Люди, которые хотят себя реализовать, но при этом не считают, что они должны питаться хлебом без масла, так или иначе ищут другие возможности и находят их. И это касается всего, не только гуманитарных направлений, хотя именно они подверглись сокращениям. Недавно государство взялось за уменьшение гуманитарных специальностей, объявив, что стране нужны рабочие руки. Прошлым летом родители девятиклассников, сдавших ОГЭ, хватались за головы, потому что из, условно, четырех девятых классов делали один десятый. Люди были готовы платить любые деньги, звонить министрам и кому угодно, только чтобы их чадо взяли в этот единственный десятый класс, потому что у абсолютного большинства выпускников нет желания, извините, учиться в ПТУ. Те, кто хочет идти в условные сантехники, идут. Но массово популярной профессию такими мерами не сделать, люди по-прежнему будут стремиться получить высшее образование, а временно работать хоть курьерами, хоть кем, чтобы как-то себя прокормить. Но не надо путать заработок и стремления.

К провинциализации ведет сокращение преподавания иностранных языков. У меня брат — профессор Пекинского университета. Несколько лет назад он читал в онлайн-формате курсы в некоторых российских вузах на английском языке и сравнивал уровень его владения русскими и китайскими студентами. Так вот китайцы уже гораздо лучше российских студентов говорят на английском. То есть у нас студенты и так плохо в массе своей знают английский, а если мы еще больше будем ограничивать его преподавание, это приведет к тому, что в стране вырастет поколение, не говорящее ни на одном языке — совершенно неконкурентное на мировом рынке. А в XXI веке знание английского помимо родного языка — это базовая комплектация.

У абсолютного большинства выпускников нет желания, извините, учиться в ПТУ.

Стране мешает быть передовой сочетание внешнего занавеса и внутренней изоляции. И опаснее, на мой взгляд, внутренняя изоляция, все эти так называемые запрещалкины, которые вводят совершенно безумные нововведения. Взять утильсбор на автомобили. Это мера, которая нужна жителям города Тольятти и людям, работающим в российской автопромышленности. При всем уважении страна, на мой взгляд, должна развиваться не только исходя из интересов автопрома и платить по три миллиона дополнительно утильсбора — это настоящая подрывная деятельность внутри страны. Это ударяет по среднему классу, который в любой стране является основой государства, а не бюджетники и не элита.

Вообще транспорт — яркий пример провинциализации. Мы видим, как отменяются железнодорожные маршруты в силу, видимо, небольшого количества подвижного состава, как постепенно выбывают с российского рынка импортные самолеты. Воздушные суда просто стареют, их надо регулярно ремонтировать, ремонт этот носит серый характер и не всегда возможен. Совсем скоро, через пару-тройку лет, летать в нашей стране будет или опасно, или очень дорого. По крайней мере пока не начнется массовое производство российских самолетов. А его нет. Проекту МС-21, мы с коллегами посчитали, 17 лет. Он был заявлен в 2009 году. Все обещают, что вот сейчас он полетит, но каждый год слышим отложенные обещания.

Вся страна и, безусловно, Москва откатываются на мировые задворки. И если этот процесс не остановить, то будет печально.

Если говорить о Москве, каким образом она провинциализируется?

Думаю, что Москва, как бастион, будет держаться до последнего. У нее есть деньги и определенные технологии. Но надо понимать, на что эти технологии будут работать. Если на упрощение жизни, облегчение, ускорение и удешевление каких-то процессов — это одна история. Но цифровизация, о которой многие мечтали и грезили, превращается местами в средство контроля, когда контролеры в метро станут проверять мобильные телефоны, это путь в тот самый цифровой концлагерь, о котором нас некоторые предупреждали.

Я помню трафик московских аэропортов и с точки зрения внутреннего и внешнего туризма, и с точки зрения вообще возможности добраться сравнительно быстро и дешево в любую точку мира. И что от этого сейчас осталось? Для кого осталась Москва хабом? Для Средней Азии? Для Китая, и то плюс-минус? Это тоже не может не влиять на провинциализацию, хотя Москва держит высокую планку и, думаю, будет оставаться одной из ведущих мировых столиц в плане технологического развития. Но надо понимать, на что направлено это развитие и как оно сопряжено с такими бытовыми вещами, как перекрытие дорог и многочасовые пробки, которые никуда не девались, наоборот, в последнее время их все больше. Я уж не говорю про бесконечный план «Ковер», который очень сильно мешает трафику в аэропортах.

В начале 2000-х власти хотели догнать и перегнать по уровню жизни почему-то Португалию. Насколько мы приблизились или отдалились от нее сейчас?

Слушайте, ни в одной Португалии нет такого дикого социального расслоения, как в России. Уровень жизни в Лиссабоне, Порту и какой-нибудь самой дальней португальской деревне может отличаться в три раза, но вряд ли больше. В России это расслоение носит десятикратный размер между Москвой и условной провинцией.

Москва давно обогнала условный Лиссабон, потому что по своему бюджету она уступает разве что Лондону, а все европейские столицы давно позади. А с точки зрения равномерности распределения ресурсов Россия остается глубоко социально разделенной страной. Москва, Петербург и еще несколько крупных городов являются главными источниками возможностей и денег для абсолютного большинства населения, а все остальные жители, соответственно, оказываются либо в очереди переехать в эти основные центры, либо не в самом приятном состоянии.

Но не произойдет ли из-за провинциализации выравнивания межрегионального неравенства и приближения Москвы к остальной России?

Нет, не произойдет. Москвичи в этом смысле могут спать спокойно. Слишком велик генезис расслоения, его укорененность в русской социальной природе в этом смысле уходит в XIX век. Именно тогда возникла гигантская разница между жизнью столицы и жизнью провинции. Может быть, в том числе и по этой причине в России случилась революция. Не хочется ее повторения, но никаких предпосылок считать, что произойдет выравнивание, нет. Чтобы оно произошло, надо столицу из Москвы перенести в какой-нибудь другой город, и тогда, вероятно, временное выравнивание случится между Москвой и, соответственно, новой столицей.

Если проводить параллели между Москвой и другими мегаполисами мира, то с каким городом ее можно сравнить теперь и четыре года назад?

Надо четко определить критерии сравнения. Есть, например, важный маркер — благоустройство. В этом смысле Москва впереди всей Европы абсолютно точно. Москва кратно чище Парижа, Берлина, Лондона и всех остальных европейских городов. И с точки зрения ухоженности, и чистоты, и всего остального. В этом смысле ничего не поменялось и, наверное, не поменяется.

В России расслоение носит десятикратный размер между Москвой и условной провинцией.

Но есть такая штука, которую очень сложно измерить — социальный оптимизм. В 2000-е вне зависимости от того, как тебе было в данный конкретный момент, ты знал, что завтра будет лучше, чем вчера. Это ощущение, как мне кажется, было повсеместным. Как писал поэт Всеволод Емелин: «Страна живет и богатеет / На радость мне, ему, тебе, / А также нескольким евреям / И офицерам ФСБ». Но ощущение, когда ты получаешь новые возможности, богатеешь и развиваешься не один, а параллельно со страной, сейчас, к сожалению, утрачено. В 2010-е оно куда-то как будто ушло. Господствующим стало «завтра будет так же, как вчера». А в 2020-е — завтра будет хуже, чем вчера. Все началось с пандемии, а за ней СВО. Ты понимаешь, что каждый следующий день сложнее и по многим моментам хуже предыдущего. Даже если экономика показывает периодические взлеты, сегодня нет тренда на то, что завтра будет лучше, чем вчера, тренда на социальный оптимизм.

Почему нет социального оптимизма? Есть же условные мечты о том, что «когда-то все это закончится».

В обществе значительно, кратно вырос уровень страха. Этого страха не было в таком объеме даже во времена большой террористической опасности 2000-х, потому что терроризм, слава богу, не был массовым, а силы социального оптимизма 20 лет назад были значительно выше, чем сегодня.

Я регулярно бываю в столице Сербии — Белграде. Это далеко не самый богатый и не самый большой европейский город. Но последние лет пять как минимум, а то и больше видишь, как Белград растет, развивается, как там массово появляются новые проекты. В городе застраиваются целые районы, но не человейниками, а нормальным жильем очень средней этажности, со своей инфраструктурой, парками и всем прочим. И когда это носит массовый характер, то, извините, завидно становится. Я лично переношусь в Москву 2007 года, которая тогда на дрожжах росла.

Социальный оптимизм может быть важнее отсутствия граффити на каждой второй стене и важнее чистоты. На кладбище тоже бывает очень чисто, но это кладбище, жизни там нет. А там, где есть жизнь, иногда бывает грязненько.

Недавно вы с коллегами представили доклад «Россия-2050». О чем он?

Это как раз доклад социального оптимизма. Попытка спроецировать будущее в позитивном ключе, потому что сейчас негативных и алармистских прогнозов огромное количество. А уподобляться тем, кто предрекает новую мировую войну и ядерный апокалипсис, не хочется. И, главное, бессмысленно, потому что в случае этого самого апокалипсиса любые дальнейшие прогнозы не важны.

Сегодня нет тренда на то, что завтра будет лучше, чем вчера, тренда на социальный оптимизм.

Мы с коллегами сделали вариативный набор оптимистических прогнозов, исходящих из концепции желаемого будущего. К сожалению, в России нет традиции делать позитивные прогнозы. Опять же это связано с внутренней природой страха заглядывать в завтрашний день, заглядывать через 10 лет, а тем более через 20–25. Мы попытались заглянуть через четверть века и нарисовать то будущее, которое хотим для себя и своих детей.

Кстати, о социальном оптимизме. В докладе вы выдвигаете интересный тезис: «Человечеству нужно отказаться от самого представления о необходимости низших классов». О чем вы хотели сказать, учитывая уровень социального неравенства в России?

Ту часть доклада, где высказывается эта мысль, написал наш коллега философ Борис Межуев, она довольно диспутабельна. Это привлекло внимание, потому что когда мы говорим, допустим, о миграции, то непременно вспоминаем какие-то инциденты с участием иностранных рабочих. Это не может добавлять доверия и мигрантофилии. Но, с другой стороны, справедливо и правильно периодически задумываться о том, что толкает человека на совершение противоправных действий. Насколько важна та социальная среда, в которой он существует? Какое влияние она оказывает на то, что человек может оказаться по ту сторону закона? Часто мы совершенно спокойно, а иногда и холодно взираем на то, как несчастный мигрант петляет на электровелосипеде по московским дорогам между джипами, боясь в любой момент быть сбитым и задавленным. Когда мы видим, как эти люди спят и живут в нечеловеческих условиях, мало кому приходит в голову попробовать себя поставить на их место. Ну нет у человека в его стране возможностей заработать копейку, от безысходности он едет к нам, унижается, теряет свое человеческое достоинство. А дальше что с ним происходит? Насколько его подвальная среда и ежедневные риски для жизни помогают ему быть законопослушным человеком, а в какой момент все это может сделать из него преступника?

Да, тут опять бытие определяет сознание.

Конечно, надо быть прежде всего человеком и по-человечески ко всем относиться, к мигрантам в том числе. Потому что если, извините, кто-то исповедует принцип «белого господина» и этих людей не замечает или считает какими-то рабами и слугами, то стоит помнить, что у нас рабство, слава богу, отменено много веков назад и даже крепостничество.

В докладе «Россия-2050» вы говорите, что к середине века Москва и область, вероятнее всего, станут неким единым целым и именно Москва первой из остальных регионов «предложит реальную альтернативу для России». В чем заключается эта альтернатива и насколько она реальна?

По факту у нас уже давно есть Большая Москва. Административные границы внутри нее важны только с точки зрения наличия или отсутствия московских надбавок. Например, в Зеленограде есть места, где с одной стороны улицы Москва, а с другой стороны уже Московская область. Но кроме надбавок разницы, в общем-то, уже нет. Люди покупают квартиры в ближайшем Подмосковье, не имея возможности купить в Москве, но ездят на работу в Москву. Естественным образом граница между городом и областью размывается, поэтому рано или поздно они объединятся. Это пойдет на пользу всем, потому что Москва перенаселена, и, с одной стороны, происходит постепенное расселение людей вокруг по ближайшим поселкам и городкам. С другой стороны, фактор пандемии, казалось бы, дал надежду на мою мечту об одноэтажной России, которая бы развивалась не ввысь, а вширь.

Принцип человейников, по которому развивается не только Москва, но и вся Россия, мягко говоря, очень вреден.

Сейчас строек в тех объемах, в которых нужно строительному бизнесу, нет. Им нужно закрывать возводимые или уже построенные объекты, спрос на которые невысокий. При нынешней ставке ЦБ ипотека, понятно, для абсолютного большинства населения невозможна. Это путь в никуда. В окружающих Москву кварталах многоэтажных человейников нет никакой инфраструктуры, они оказываются гигантским социальным бременем для города или для области в части медицины и образования: детские садики, поликлиники, школы и больницы. Я искренне сочувствую людям, которые вынуждены по полчаса ждать лифта в сорокаэтажных домах или по часу выезжать из двора, который не рассчитан изначально на такое количество машин.

Принцип человейников, по которому развивается не только Москва, но и вся Россия, мягко говоря, очень вреден. В сорокаметровых квартирах-студиях люди не размножаются и семьи не создаются, а дети если рождаются, то в единичном количестве. А если мы говорим о том, что нам нужно как-то себя сохранить, не говоря о том, чтобы приумножить, надо смотреть в сторону одноэтажной России. Нужно помогать людям с ипотекой не на покупку сорокаметровых квартир на двадцать пятом этаже, а на строительство домика «квадратов» на сто пятьдесят, где можно и троих детей родить.

В вашем докладе говорится, что «к 2050 году каждый субъект федерации достигнет такого уровня стабильного развития во всех ключевых сферах социально-экономического бытия, что по праву и как минимум будет заслуживать статус идеального». Что вы подразумеваете под идеалом?

Идеальный регион для меня — это регион, где, как я говорил выше, страна развивается не ввысь, а вширь, где осваивается пространство и происходит в известной степени расселение мегаполисов. В таком случае люди больше начинают жить буквально на земле. В 2010-х в Белгородской области, когда там был губернатором Евгений Савченко, существовал позитивный опыт массового малоэтажного строительства, но он закончился, оказавшись буквально единичным.

А потенциал скученных городов-муравейников надо, конечно, пустить на развитие страны. Как это сделать и промотивировать? Самое радикальное, что в этой связи может быть — это перенести столицу из Москвы в другой город, снять груз ответственности с Москвы, которая задыхается уже от всего. Наверняка многие не поддержат такое радикальное решение. Но если ничего не делать, то страна через 20 лет превратится в десять суперперенаселенных мегаполисов, между которыми будет ледяная пустыня.