Народный артист России Александр Збруев планирует сняться в новом кинопроекте и призывает молодежь растить в себе творческую энергию, открывающую возможности, которые не зависят от популярности. В фойе «Ленкома» недавно открылась выставка графических работ актера — в абстрактных картинах он зашифровал образы коллег и друзей, но оставил интригу — не стал портреты подписывать. Старейший актер «Ленкома» 87-летний Александр Збруев рассказал «Москвич Mag» о своем детстве на Арбате, о том, как во время Большого террора потерял отца и ребенком оказался с матерью в лагере, как по протекции вдовы Евгения Вахтангова поступил в Щукинское театральное училище и почему в 1990-е стал одним из основателей московского ресторана «Трам».
Александр Викторович, вы, вчерашний студент Щукинского училища, в 1962 году сыграли одну из главных ролей в фильме «Мой младший брат» Александра Зархи и стали в одночасье знаменитым. Дайте совет, как пережить испытание славой?
Я славу особо не ощущал, но не потому, что я такой хороший, просто вокруг было очень много талантливых людей. Хотя популярность действительно была большая. Сейчас у знаменитостей просят сфотографироваться, а тогда просили автограф и еще письма во множестве присылали. Мама моя их собирала.
Важно понять, что звезду делают другие люди, независимо от того, есть ли у звезды талант или нет его. Я много встречал людей, которые так в темном углу и просидели со своим талантом. Они были скромные, но очень талантливые. Не позволил им характер открыть дверь и сказать: «Вот я пришел, возьмите!»
Слава богу, я довольно быстро понял, что популярность, все эти медные трубы — временное, пыль. Секунда — и дальше уже улетело, появились другие кумиры. У каждого времени — свои герои. Поэтому надо в себе растить ту энергию и те возможности, которые не зависят от мимолетной славы. Сейчас я очень хочу сняться в одном проекте, пока не готов сказать, в каком, потому что во мне много энергии и творческих возможностей.
Что дает вам силы работать и радоваться жизни?
С годами все, что не годится для тебя, отбрасываешь в сторону, а что твое — принимаешь. Мое — это то, чему я научился в арбатском дворе, в театре Вахтангова, у важных для меня людей. Это дает мне воздух, веру в себя и в то, что еще не все закончено.
Почему вы пришли именно в «Ленком»?
В фильме «Мой младший брат», где я играл младшего брата Олега Ефремова, я снялся, будучи еще студентом. Вместе с нами в картине играли Андрюша Миронов и Олег Даль, они тогда оба тоже учились в Щуке. Услышав на съемках песни третьекурсника Даля под гитару, Олег прекрасно пел, вся душа его там была, в песне, Ефремов тут же позвал его в свой новый театр «Современник». Удивительная вещь — Олег в дальнейшем петь перестал, а Андрей Миронов, который не пел никогда и только мурлыкал что-то себе под нос, как-то, наоборот, стал много петь и в кино, и на сцене.
В общем, Даля к себе взял Ефремов. Миронов пошел в Театр сатиры, так как его родители, Мария Миронова и Александр Менакер, дружили с худруком Валентином Плучеком. Я оказался в «Ленкоме» — тогда он назывался Московский государственный театр имени Ленинского комсомола — по блату. Дело в том, что тогдашний директор театра Анатолий Колеватов, который меня пригласил, — я, естественно, как и все актеры, проходил прослушивания — был через свою жену связан родственными узами с моей семьей. И вот я в этом театре уже 65 лет, и нет никого, ни актера, ни гардеробщика, кто пришел бы сюда раньше меня.
В «Ленкоме» я встретился с прекрасными актерами, работавшими еще с Иваном Николаевичем Берсеневым (художественный руководитель театра имени Ленинского комсомола в 1938–1949 годах. — «Москвич Mag»), Владимиром Соловьевым, Александром Пелевиным, я его звал дядей Сашей, Аркадием Вовси. Играл на сцене с вдовой Берсенева Софьей Владимировной Гиацинтовой, я играл Михаила Лермонтова, а она — мою бабушку. Я внутренне чувствовал, что в этом театре у меня есть бабушка, и продолжал у этих прекрасных артистов учиться, впитывал то, что было у них и в головах, и в душах.
Кто из режиссеров «Ленкома» на вас больше всего повлиял?
На моем веку было много режиссеров. Кто-то получше, кто-то похуже, или это мне так казалось, и от каждого я что-то брал. Впрочем, был один режиссер, который перевернул в моем сознании все, что можно перевернуть — великий Анатолий Васильевич Эфрос. Он до сих пор во мне сидит. Работа с ним была какой-то отдельной школой. Когда я сегодня репетирую, то всегда его вспоминаю.
Иногда Эфрос поздними вечерами устраивал встречи в Доме актера на Арбате. Сейчас это назвали бы мастер-классами. На эти вечера к нему стекались артисты всех столичных театров, среди них было много знаменитостей. Я тоже всегда на эти встречи ходил, хотя имел возможность постоянно репетировать с Эфросом. Удивительный совершенно человек, удивительный режиссер. В «Ленкоме» он всего три года проработал, полностью изменил репертуар, но из театра его выдавили чиновники.
Вы мечтали стать актером с детства?
Я был арбатской шпаной, двоечником и прогульщиком, говорил только слова, которые пишут на заборах, и мечтал стать водителем самосвала, как мой друг по прозвищу Турок. Впрочем, дворовое послевоенное хулиганство у меня всегда сочеталось с любовью к театру. Москва моего детства была совсем другая: по дворам ходили молочницы с бидонами, а в школу приносили теплые бублики. Мы жили не в квартирах, а во дворах, гоняли голубей, тогда в каждом дворе была своя голубятня — все это нас очень объединяло. Именно мой арбатский двор научил настоящей дружбе, спина к спине. Правда, дрались мы постоянно, чуть ли не каждый день, но наряду с этим я чуть ли не каждый день ходил в театр Вахтангова, в котором работал мой брат. Драки драками, но каждый вечер — в театр.
Поэтому я многие роли знал наизусть, и когда приходил во двор к ребятам, что-то всегда начинал декламировать. Они мне говорили: «Санек, ну что ты такой вшивый интеллигент!» Но они это по-доброму говорили. Это и было мое прозвище — «вшивый интеллигент». Мы собирались в такую кодлу и шли по Арбату, и были здесь не чужие, а родные люди. Если я вспоминаю Арбат, то я вспоминаю тот самый Старый Арбат. Все, что с ним связано, и ту душу арбатскую.
Сейчас, конечно, я осознаю, что был очень близок к криминалу. В нашей дворовой компании были и те, кто сидел, и те, кто потом оказался в тюрьме. Это было действительно серьезно — многие из тех, с кем я дружил в детстве, закончили очень плохо.
И вот моя интеллигентная мама, актриса по образованию, которой пришлось работать на заводе, и мой брат, актер театра Вахтангова, оба решили, что я должен поступать в театральный. Мама попросила свою хорошую приятельницу Надежду Михайловну Вахтангову, вдову Евгения Вахтангова, «посмотреть и послушать своего балбеса». Помню, я читал монолог Пети Ростова из «Войны и мира» и постоянно сбивался. В общем, дело закончилось тем, что, признав во мне определенные данные и обаяние, Вахтангова меня отправила к педагогу взять несколько уроков перед предстоящими экзаменами в Щукинское театральное училище. Конечно, экзамены я прошел. Грубо говоря, поступил по блату. Но учиться начал сразу и всерьез. И стал совершенно другим человеком, кардинально изменился.
Только со временем я понял, что на самом деле для меня сделала мама. И очень жалею, что не успел сказать ей побольше добрых слов. Насколько мама для меня самый дорогой человек, я понял только когда ее не стало.
Какие ваши первые детские воспоминания о Москве?
Хотя я родился на Арбате в том самом знаменитом роддоме Грауэрмана, первые детские воспоминания — это не Москва, а лагерь. Отца в 1938 году арестовали и расстреляли, а маму с новорожденным мной сослали как жену врага народа. Помню двухэтажные лагерные бараки и как впервые попробовал малину — никто не заметил одинокую ягодку на кусте у самой земли, а я углядел и съел.
На Арбат я опять попал в пять или шесть лет, когда маме разрешили вернуться из ссылки. День Победы встречал уже дома. Помню толпу на Арбате, все кричат «Победа!», «Да здравствует Сталин!», я проснулся, смотрю на них сверху с балкона и тоже кричу. Наш двор был без асфальта, и в моем детстве там посадили деревца. Когда я сегодня захожу в этот двор, то вижу деревья высотой с шестиэтажный дом. И думаю: как давно я живу на свете.
Что вы чувствовали из-за того, что были сыном врага народа?
Никакой ущербности от того, что я сын врага народа, не чувствовал. Арбатская дворовая шпана, среди которой я рос, была вне политики. Во дворе собирались все, в том числе и вернувшиеся из лагерей зеки, причем далеко не все политические. Впервые я остро ощутил, чей я сын, только после смерти Сталина, когда уже реабилитировали и моего отца, и маму — мама была актрисой, но после ссылки ей пришлось работать на заводе.
Меня пустили посмотреть протоколы допросов отца, пухлую папку. Когда я дошел до конца, то узнал, что суд над Виктором Алексеевичем Збруевым, на котором он отказался от своих показаний, длился всего 15 минут. И его приговорили к высшей мере. В этот момент что-то случилось со мной, почувствовал что-то такое родное, такое близкое. Отец, которого я никогда не видел, стал очень-очень близок мне. Я не выдержал и разрыдался, так, как никогда в жизни не плакал. После реабилитации отца государство, пока я учился, мне платило за него пенсию, а еще нам с мамой подарили холодильник. Это было как бы поклоном нам от Виктора Алексеевича.
Вы когда-нибудь мечтали страстно о какой-нибудь роли? Были роли, на которые вы уже настроились, а они не случились?
Никогда не мечтал какую-то роль сыграть. Но когда я получал ту или иную роль, то начинал ее любить, она становилась мне близка, и я старался этого персонажа вселить в себя, стать им.
Как-то на отдыхе в Крыму я встретил на пляже известного кинорежиссера Глеба Панфилова, мужа Инны Чуриковой. Мы оба были в плавках, и он предложил мне сыграть Гамлета, а Олегу Янковскому — Короля. Вернувшись в Москву, я рассказал Янковскому, что Панфилов зовет нас играть в трагедии Шекспира. Янковский спросил, кто Гамлет. «Конечно, ты, Олег», — отвечаю. Ну раз он так спросил, значит, ему это важно было.
Был и другой случай, когда мы репетировали пьесу Жана Ануя «Томас Бекет» и играли там две равнозначные роли, но в какой-то момент нас вызвал Марк Захаров и сказал, что на одну из этих ролей он хочет взять Андрюшу Миронова, а мы с Янковским будем по очереди играть другую. Выходим из кабинета, и Олег меня спрашивает: «Как ты, Сашка?» Я говорю, что мне это все не понравилось. Тогда он говорит: «Давай похерим это дело». И мы перестали репетировать вообще. Но Миронов так и не пришел.
Это я к тому, что бывают и такие моменты. Иногда очень хочется сыграть какую-то роль, но не получается. И это тоже надо уметь пережить. И помнить, что в каждом человеке всегда есть две стороны медали.
Возможна ли искренняя дружба между артистами внутри театра? Как быть с конкуренцией?
В нашем театре меня окружали не просто друзья, а близкие мне люди, которых я очень любил — Олег Янковский, Саша Абдулов, Инна Чурикова. Я не чувствовал конкуренции или просто не обращал на это внимания. Самым талантливым из нас был Саша Абдулов — какой-то фейерверк, он постоянно что-то придумывал. Абдулов смотрел все фильмы, какие только возможно посмотреть: европейское кино, голливудское, и через это учился. Он даже по дороге на дачу, куда его водитель возил, все время смотрел какое-то кино. Зато он мог сыграть все что угодно. Только нужно было точный костюм подобрать персонажу.
В середине 1990-х годов вы стали одним из основателей ресторана «Трам», который находился в здании «Ленкома». Как другие актеры к этому отнеслись?
В то время в Москве только-только начали появляться частные кафе и рестораны. Янковскому, Абдулову и мне владелец «Трама» предложил стать лицами нового заведения, но все, кроме меня, отказались. Собрали худсовет, я рассказал про проект ресторана и про то, что у актеров будут там хорошие льготы. Повисла пауза, и тут Коля Караченцов спрашивает: «Саш, это что, ты котлетами будешь заниматься?» Я сказал: «Если придется, то и котлетами, чтобы они были хорошие и людям нравились».
Так появился «Трам» — Театральный ресторан актеров Москвы, и это была прямая отсылка к старому названию театра Ленинского комсомола, ТРАМ — Театр рабочей молодежи. В этом ресторане, где действительно вкусно кормили, я познакомился со многими интересными людьми. Один из таких знакомых спас фильм «Шизофрения», где мы снимались с Абдуловым, дав денег на продолжение съемок.
О чем вы в жизни жалеете?
Жалею о многом. Многое я делал не так, как нужно было, пропускал то, что могло меня поднять выше. Совершал опрометчивые шаги — отказывался от хороших фильмов, которые потом стали популярными, от ролей в театре, которые казались мне не по размеру.
Как стать счастливым? Что лично вас делает счастливым?
Каждый человек счастье понимает по-своему и по-своему реагирует на жизнь и те обстоятельства, в которые попадает. По-настоящему счастливых дней в моей жизни было очень-очень мало. Это не какой-то мой плач по жизни, просто счастливых моментов в жизни было действительно намного меньше.
Думаю, счастливым человека делает любовь. В те моменты, когда я действительно любил, я был счастлив. Любовь приходит, но иногда она такая колючая, что в результате может исчезнуть или окажется, что это просто страсть между мужчиной и женщиной.
Со временем я понял, что мужчина и женщина — две абсолютно разные планеты. Мы до конца не поймем женщину, так же как она не может до конца понять мужчину. Но когда эти планеты сталкиваются, то идет такой разряд. И ты говоришь: люблю.
Если вам удобнее смотреть на YouTube, то видео здесь.
Фото предоставлены ГБУК г. Москвы «Музейное объединение «Музей Москвы». и театром «Ленком Марка Захарова».