«Она говорила, что Костик — это Хоботов в молодости» — главы из книги «Ключ от “Покровских ворот”»

В издательстве «Редакция Елены Шубиной» вышла книга Льва Симкина «Ключ от “Покровских ворот”». Это исследование культового фильма Михаила Козакова — с подробным изучением персонажей, коммуналок, деталей и примет ушедшей Москвы. «Москвич Mag» публикует фрагмент из книги, где у знаменитых героев находятся прототипы. Хоботов — «тайный эротоман» Не все нынешние зрители и особенно зрительницы числят Хоботова рассеянным недотепой, каким он вроде бы являлся. Есть те, кто всерьез верят в его тайное эротоманство и даже в “связь с кокоткой из скандинавской редакции с ее чувственным, порочным ртом”. И не верят в потерю ключа, из-за которой случилась “отлучка с дачи”. Ему предъявляют даже то, что “ту картину, какая мелькает в кадре, мог тогда (да и теперь) повесить у себя не всякий”. Одна такая моралистка, не лишенная этнических предрассудков, договорилась до того, что “Хоботов представляет тип высокоинтеллектуального еврея, умеющего «обволакивать цитатами», и именно такие неказистые мужчины чаще всего слывут (и являются) Казановами”. И вообще “Костик — это Хоботов в молодости”. Картина, о которой идет речь, между прочим, висит в комнате не Хоботова, а Маргариты Павловны. Ее автор (подлинника, а не репродукции) — немецкий художник Рихард Мюллер (1874–1954). Он любил писать обнаженную натуру, в его полотнах много эротики. В довоенной Германии Мюллер был весьма популярен и уважаем в творческих кругах. С приходом к власти нацистов он был отстранен от должности ректора Дрезденской академии художеств, так как был женат на американке, но это не помешало Гитлеру однажды приобрести несколько его рисунков. Картина называется “Девочка с куклой” и написана то ли в 1924, то ли в 1946 году (в литературе разные сведения на этот счет). Если верно первое, то, возможно, ее репродукция привезена с войны в качестве трофея. Видно, ее в свое время приобрели для “Мосфильма” — во всяком случае, она мелькает и в снятом в 1968 году фильме Владимира Басова “Щит и меч”. К слову, расскажу вычитанную у Екатерины Вильмонт историю о том, как ее мать вместе с Надеждой Жарковой отдыхали в Архипо-Осиповке, и Борис Аронович [Песис*] должен был прислать им деньги на обратную дорогу. Они ждут, а денег все нет и нет. Песис, как всегда, все перепутал и послал деньги в Геленджик, расположенный неподалеку. В то время деньги посылали по адресу конкретного почтового отделения “до востребования”. В конце концов все уладилось, но женщины затаили на него обиду и решили в отместку разыграть. Они послали ему телеграмму следующего содержания: “Жуковой Ольге Присудили Алименты”. И подпись — “сестры Акростиховы”. Борис Песис всюду показывал эту странную телеграмму и возмущался, уверяя, что никакой Ольги не знает и что нет у него никаких детей, покуда ему не посоветовали прочитать первые буквы каждого слова. Кто не знал или забыл, напомню: в акростихе начальные буквы строк складываются в отдельное слово или предложение. “Его рассеянность, доверчивость и бытовая неприспособленность были притчей во языцех среди друзей и знакомых, — сообщает о Песисе Екатерина Вильмонт. — Он вечно все путал, забывал и от этого нередко попадал в смешное положение. Разыгрывать его считали за счастье все”. По рассказу Песиса, особое недовольство в связи с телеграммой проявила его начальница, старая большевичка Елена Стасова, в ту пору редактор журнала “Интернациональная литература” на французском языке, легко поверившая, что ее сотрудник уклоняется от алиментов. А может, у нее и были какие-то основания для обвинений такого рода? Хоботов ведет Людочку на лекцию Орловича — вроде бы о фалековом гендекасиллабе, но за темой лекции скрыто вполне эротическое содержание. Фалек — поэт периода эллинизма, живший в Александрии, — известен изобретенным им стихотворным размером, состоящим из одиннадцати слогов. Этот размер любил древнеримский поэт Луксорий. “Подражание Луксорию” — так называется стихотворение Валерия Брюсова, которое читает Нина Орлович, читает преувеличенно чувственно. С тем же неподдельным интересом, с каким пыталась навести Маргариту Павловну на откровения об отношениях Саввы Игнатьевича “со своим предшественником”. Как корабль, что готов менять оснастку; То вздымать паруса, то плыть на веслах, Ты двойной предаваться жаждешь страсти. Отрок, ищешь любви, горя желаньем, Но, любви не найдя, в слезах жестоких, Ласк награду чужих приемлешь, дева! Брюсовские стихи имеют подзаголовок: “К статуе Гермафродита”. Гермафродит, по Овидию — сын Гермеса и Афродиты, наполовину мужчина, наполовину женщина. Что же касается “двойной страсти” — такого рода примеры не раз давал Серебряный век. Своего рода “тройственный союз”, основанный не только на интимной, но и на духовной и интеллектуальной связи, объединял Зинаиду Гиппиус и двух Дмитриев — Мережковского и Философова, в какой-то мере аналогичный случай был у Маяковского с Бриками. В повести “Хохловский переулок” после их чтения “упоенно слушавший Орлович ...поцеловал жене руку и победоносно заключил: «Когда нет мировоззрения, его место занимает оргазм!» Последнюю фразу Орлович выкрикнул, и задремавшая было Людочка вновь вздрогнула всем телом”. Наивная Людочка, кстати, тоже не чужда мыслей насчет приемлемости чужих ласк — взять хотя бы ее рассказ о беременной даме, которую, представьте себе, при виде мужа тошнило. Сетевые недоброжелательницы обращают особое внимание и на “пристрастие немолодого мужчины к юным особам”. Хоботову всего сорок три года, Людочка моложе его лет на пятнадцать, по нынешним временам не такая уж большая разница. Правда, в фильме ему уступают место в трамвае и предлагают сесть со словами: “Пожилым надо уступать”, но эти слова мы слышим от юной пионерки, не слишком-то разбирающейся в возрасте мужчин. Впрочем, вспомним, как сама Маргарита Павловна плотоядно смотрит с балкона на Савву Игнатьевича. Легко вообразить, как она его уложила на даче в постель, где на тот момент почему-то отсутствовал Лев Евгеньевич. Выдержав, возможно, конкуренцию с другими желающими дамами — мужчины после войны были на вес золота. _______________________________ *Возможный прототип Хоботова. «За гуманизм и дело мира бесстрашно борется сатира» Вообще-то Тройственный союз — это наименование, которое закрепилось за союзом Германии, Австро-Венгрии и Италии, заключившими в 1882 году договор о том, что при неспровоцированном нападении на одного или двух участников договора остальные тоже вступают в войну. Немного напоминает так называемую доктрину Эйзенхауэра, на которую обрушивается в своих куплетах Аркадий Варламович Велюров, появляющийся на парковой эстраде с надписью “Читальня”. В куплетах Велюрова много примет прежней жизни, и я еще не раз по ходу моего повествования призову их на помощь. Жанр куплета вот уже полвека как забыт. Нынешние стендаперы ничем не похожи ни на “оригинального куплетиста” Бубу Касторского из “Неуловимых мстителей”, ни на его продолжателей, смешивших публику на протяжении всей советской власти. Речь не об одних только собственно куплетистах — каждый уважающий себя конферансье под конец сборного эстрадного концерта пел куплеты. Среди них были настоящие виртуозы, способные моментально отреагировать на реплику зрителя из зала, легко и непринужденно импровизировать. Назову хотя бы Николая Смирнова-Сокольского, признанного мастера разговорного жанра, как раз в 1957 году получившего звание народного артиста. Или другого народного, Бориса Брунова, дослужившегося к 1980-м до директора Московского театра эстрады, — этого я уже застал и могу засвидетельствовать: он был выдающимся конферансье. Зорин в одном из интервью признался, что его соседом на Петровском бульваре был “не очень известный артист Мосэстрады, читал фельетоны. Небольшой артист, но очень импозантный”. Однако в уста Велюрова вложены некоторые куплеты, которые зрители пятидесятых в реальности слышали от послевоенного короля эстрадной политической сатиры Ильи Набатова. Пусть они, как впоследствии вспоминал Михаил Козаков, “в начале 1980-х звучали весьма пародийно”, приметы времени в них сохранились в неприкосновенности. Вся Америка в страшном смятеньи: Эйзенхауэр болен войной, Но в публичных своих выступлениях Говорит, что за мир он стеной! Дуайт Эйзенхауэр не всегда считался у нас “поджигателем войны”. Никто бы не осмелился так его назвать ни во время Второй мировой войны, в бытность главнокомандующим войск союзников, но и после ее окончания, когда он посетил Москву по личному приглашению Сталина. 12 августа 1945 года будущий американский президент стоял на трибуне Мавзолея рядом с вождем, наблюдая за проведением спортивного праздника. Ситуация резко изменилась, когда 5 января 1957 года он, вторично избранный на президентский пост, стал автором “доктрины Эйзенхауэра”. Согласно доктрине, любая страна могла запросить у США экономическую или военную помощь, подвергнувшись “военной агрессии любой нации, контролируемой международным коммунизмом”. Намек по эту сторону океана был понят, и стихотворный отклик на зловредную доктрину не заставил себя ждать. В точном соответствии с принципом “утром в газете — вечером в куплете” с эстрады зазвучали приведенные выше строки. Впрочем, два года спустя, после встречи “лицом к лицу с Америкой” (так называлась изданная миллионными тиражами книга о визите Хрущёва в США, имевшаяся, как мне казалось, в каждом московском доме), советские сатирики сменили к Эйзенхауэру гнев на милость. Пой, ласточка, пой! Мир дышит весной. Пусть поджигатель шипит и вопит — Голубь летит! Поясню насчет упоминавшихся в стихах птиц — голубя и ласточки. “Голубь мира” — эмблема Всемирного конгресса сторонников мира 1949 года, проходившего в Париже и Праге, — был создан Пабло Пикассо. Организацией таких конгрессов занимались коммунисты, к числу которых вскоре примкнул и сам художник. В 1957 году “голубка Пикассо” стала символом Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве. Мне хорошо запомнился этот фестивальный символ — переводными картинками с ним были заклеены окна полуподвалов. В шесть лет я был вровень с ними. Хрущевки, куда впоследствии переселили их жителей, еще не построили. Что же касается упомянутой в куплетах ласточки, то это переиначенные слова из старинного русского романса. Пой, ласточка, пой! Дай сердцу покой! Песню свою о блаженстве любви Ты повтори! Всю свою предыдущую (как и последующую) жизнь в искусстве — в 1957 году ему было немногим за шестьдесят — Илья Семенович Набатов, вслед за которым куплет повторил Велюров, бичевал империалистов. Будущий артист родился в 1896 году в семье бакалейщика Шмуля Туровского в городе Александрии. Не в той, что была когда-то основана в Египте Александром Македонским, а в той, что на Украине под Елисаветградом (ныне Кропивницкий). В СССР конферансье часто выступали под псевдонимом, обычно по причине “неблагозвучности” фамилии. Альберт Рабинович, ставший на эстраде Писаренковым, шутил, что с его природной фамилией можно было существовать лишь в стоматологии или в проктологии. То же самое относилось ко многим другим выступавшим на эстраде. Лазарь Вайсбейн, будущий Леонид Утесов, чье фото висит на стене у Велюрова, придя на сцену, услышал от приведшего его туда антрепренера: “С такой фамилией много не заработаешь!” Туровский — фамилия в этническом смысле нейтральная, и тем не менее, придя на эстраду в 1924 году, он сменил ее на Набатов. Фактически то был политический псевдоним, под ним артист “бил в набат”, разоблачая буржуазный Запад. На публике. В узком же кругу иной раз позволял себе высказать свое подлинное к нему отношение, думая, что никто о нем не узнает. Артист ошибался — у органов везде были глаза и уши. О чем я узнал из одного рассекреченного и опубликованного документа. 13 июля 1953 года министр внутренних дел СССР Круглов направил в Политбюро ЦК КПСС “Информацию о реагировании населения г. Москвы на решение Пленума ЦК КПСС”, объявившего Лаврентия Берию английским шпионом. Его смещение и арест вызвали брожение в умах — уж больно неожиданно все случилось. К примеру, во Владимире, как вспоминал журналист Виталий Сырокомский, портрет Берии, висевший на стадионе среди других портретов вождей, снимали прямо во время футбольного матча на глазах у изумленных болельщиков. Так вот, в направленной из МВД в ЦК КПСС бумаге в числе прочих примеров “реагирования населения”, которое не могло не заинтересовать новых руководителей страны, были приведены слова Набатова, сказанные им кому-то из близких (само собой, не для передачи). Вот эти крамольные слова, приведенные в рассекреченном опубликованном документе: “От смены руководства режим у нас не меняется. Он был и есть, по существу, полицейский. ...Перевороты внутри ничего для народа не изменят — система останется той же. Настоящий крах системы может прийти с Запада”. При Сталине, да и позже за такие слова можно было жестоко поплатиться. Артисту не помогло бы и то, что в 1947 году вождь сделал его лауреатом Сталинской премии первой степени. Но в неразберихе 1953 года было не до него, и дальше карьера Набатова шла без осложнений. Что и говорить, удачно сложилась жизнь еврейского мальчика из города Александрии, сумевшего всю жизнь, думая о своем, идти в ногу со временем. И мало чем напоминавшего того, чьим прототипом отчасти явился, — Аркадия Велюрова, пьющего недотепу из московской коммуналки.