«Проснулось жадное желание знать людей» — отрывок из дневников Владимира Мотыля

26.03.2026

14 мин. чтения

Кинематографический путь Мотыля был непрост. Мы публикуем записи 1960 года, когда он с Урала, где работал на Свердловской киностудии, переезжает в Москву и начинает готовиться к съемкам своего первого самостоятельного фильма «Дети Памира».

Около кино

1960

16 октября

Поезд Свердловск — Москва. Бессонная ночь. Оглушен взрывом зловония. Пястолову Карасик не дал взятку, так он, Остолопов, нашел его в Москве и выклянчил со слезами 5000! И он руководит! Он командует судьбами художников!

Господи! Да что же это!

В «Правде» ожидаемая Карасем хвальба по «Ждите писем». Его переводят на «Ленфильм». Неужели я ошибаюсь и он сделает еще хоть одну приличную картину?

Приглашен 5 ноября на банкет по «Ждите писем». Может быть, это низко, но ничего не могу с собой поделать. Ужасно, до тошноты не хочу туда. Опять елейные взаимные тосты. Карася — Толе и Толи — Карасю. И как ни парадоксально — неискренний Карась будет искренне говорить слова благодарности спасителю Толе, а искренний Гребнев будет неискренне стремиться быть милым, восхвалять Карася. Что это? Ревность? Да, может быть и ревность. Но скорее всего — непреодоленная горечь. Если смогу, «заболею». Так и хочется вот этак мелочно, по-женски, влепить свое неприятие всего. Я не принимаю фильм в таких степенях, как об этом говорится и пишется, и совсем не признаю право Карася на более чем 20% сделанного. (Хорошего, интересного). 50% — Толины, 20% — актеров, 10% — мои. Да, я так мелочен! Да, я так немудр!

И уж совсем невыносимы на таких трапезах снисходительно-завышенные похвалы по моему адресу. Этим обычно завершается выпитие отпущенных доз спиртного. НЕ ХОЧУ! НЕ МОГУ!

Тюремный смрад Свердловской студии. Взгляды томящихся обреченных режиссеров и ассистентов. Все они под прессом неизвестности и произвола остолоповщины.

И наконец центр паутины — Паскудников (Проскурников). Его так окрестили. Это гротеск. Но гротеск страшный. Опять предупреждал о Лузянинове. (Не защищайте лежащих, не мешайте нам их добивать.) Оказывается, за три года, по его словам, я не режиссер, а временно исполняющий обязанности второго режиссера. Какая высокая честь! А я и не подозревал.

Выскакиваю на воздух и несколько часов не могу избавиться от ощущения холодных щупальцев начальника отдела кадров. Какой слизняк. Какая отменная компания: Остолопов, Паскудников, Баранник и Шарикова — паноптикум!

И вдруг — звонок из ТЮЗа. Говорит директор, потом главреж. Меня при-гла-ша-ют на постановку в ТЮЗ. Это что же? Конец ярлыку? Не прошло и трех лет, как мне вручают индульгенцию! Рад был так… будто в детстве проснулся и передо мной те книжки, о которых мечтал… Какие-то непередаваемые ощущения тихой радости и легкости. Неужели наступает другая полоса? Маятник, где ты?

Тяжелый камень — горе моей матери. После такой горькой жизни — вынужденный выход на пенсию. И тоска ее доводит меня до отчаяния. Она здорова, полна сил, и ее оторвали от детей, от тех, кому она отдала сорок лет жизни. А там, откуда ее выжили год назад, снова полный развал. И никому нет дела до вопиющих несправедливостей гороно.

<… >

Что за странная ленность сидит во мне? Что за равнодушие к сенсациям, к знаменитостям?! Приехал ли в Москву заграничный театр, танцует ли Уланова (и все вопят: как? вы никогда не видели Улановой?! Олега Попова!!?), читал ли Яхонтов, играл ли Качалов, Хмелев, Ван Клиберн — мои чувства разогревались до градуса любопытства, не больше. И если оказывалось, что для того, чтобы попасть на Уланову, надо потратить время, много времени, претерпеть унижения и потратить немало денег, я предпочитал без больших затрат энергии встретиться с Чеховым, Толстым или с хорошим фильмом на экране. Все, чему поклоняется толпа, это воплощенная в ком-то незамечаемая до того (в такой степени) КРАСОТА ПРИРОДНЫХ ГАРМОНИЙ.

А если я и без того каждый день питаюсь этой изумительной гармонией и мне хватает тех, с кем я, без драки локтями, могу общаться? Или это лень? Нет, скорее всего отвращение к суете.

Английский фильм по Твену «Билет в 1 000 000». Приятно, но не больше. Девица фальшива и достаточно противна.

Но вот событие «Человек с тысячью лиц»!!!!! Пошлее я ничего не видел. Вопиющее презрение к человеку. Да! Те, кто стремится к мелодраме, к патологическим обострениям, кто выискивает уродов, клинические характеры и всю эту помойную чушь, тот не видит красоты жизни человека, бежит от его простой и благородной жизни. Авторы этой поделки презирают человеческое. Это прожженные циники, умеющие играть на низменных инстинктах обывателей. Какая гнусность! (Нет! Хороший американский фильм — чудо). Какое низкое убожество. Отрава из жестокости и сентиментов.

И каким же очищающим воздухом пахнуло от нашего фильма «Жажда» режиссера Ташкова. Эпизод войны. Простые, знакомые нам люди, со всеми слабостями, делают чудо. Они, боящиеся смерти, идут ей навстречу, опьяненные страстью помочь людям, напоить город. И все это без надрывного пафоса, без киевской героики. Зря только — детектив с переодеванием немецкого офицера (правда, тактично сделано). Это лишнее. Это от недоверия самим себе. Ай да Ташков! Второй фильм много лучше первого. Этак тебе немудрено грохнуть нечто выдающееся! Вот буду рад за тебя, незнакомый коллега.

ВПЕРЕДИ — МОСКВА.

Что ждет меня в этом суетном городе? Если б знать…

ЕСЛИ ТЫ ХОЧЕШЬ ОБЛЕТЕТЬ НА КРЫЛЬЯХ ВЕСЬ СВЕТ, УМЕЙ ПОДОЛГУ СИДЕТЬ В СВОЕМ КАБИНЕТЕ. ДЮ БЕЛЛЕ

20 ноября

Новое крушение. Чулюкин* и ко забодали идею постановки «Девчат» на сцене. С муками добился. Прописан в Москве, дважды ездил в Свердловск и все еще без работы, два месяца без зарплаты. Снова долги. В Москве в тягучий период ожиданий, переговоров, проснулась какая-то «страсть» — к одежде. Никогда ничего подобного не испытывал. «Прибарахлялся», так сказал кто-то. И не просто искал то, что надо мне, а с удовольствием ходил и глазел по магазинам. Впервые за тридцать три года. Две «страсти» этого времени — как можно дольше не просыпаться и ходить по магазинам. Это уже какое-то отупение.

Да еще изредка пил водку, вспоминая советы Стукалова (из опыта Погодина — в тяжелые периоды снимать таким способом остроту переживаний) и летчика-аса. Чего только не делает инстинкт самосохранения.

22 ноября

Жадность к людям! Вдруг проснулось жадное желание знать людей. В метро, в самолете, на улице хочется знать, а кто этот, а кто та. Даже книжек с собой не беру на случай ожиданий. Раньше ожидания считал потерянным временем. А теперь! Сколько интересного вокруг. Удивительного. Может быть, это чувство возникло, как выработанный за десятилетие рефлекс профессии.

Натурщица в платье на голом теле мерзнет у автомата и учит звонить без монеты. Инженер-строитель, парень лет 25, знает современных поэтов, прозаиков, Прекрасный вкус. Он мне открывает, что есть Вознесенский, а я и не слышал. Любит Некрасова Виктора. Знает таджикскую поэзию. Или физик-атомщик — парень 26 лет, любящий классиков, увлеченно рассказывает (как отец о детях) про свою науку.

Я ничего не понимаю, но вижу горящие глаза.

Тут и о Ландау, и об Эйнштейне, и о Гуревиче, и о евреях в науке, и о молодости теорий, и об опровержениях китайцев, и о квантовой механике, и об открытии новых частиц, и о вере физиков в Бога! Был матросом. Напился. Разжаловали из старшин (подводников) в рядового на корабль…

Где же наши уши. Глаза. Руки. Загребай, бери, осмысливай. А у нас Филипповы делают бутафорские слюнявые «Хлеба и розы» в мосфильмовской вылизанной манере. Или на «Ленфильме» «Мост перейти нельзя» — разоблачают Америку, превращая Миллера в нечто несъедобное. (Как плох там Гай, кстати говоря. Я не представлял, что он, хороший актер, может предстать в таком дерьмовом виде).

Кажется, я изрядно обеднел душою. Мне каждый раз так непереносимо одиноко в чужих городах. В Сталинабаде меня охватило минское настроение.

Даже хуже. Какой-то ужас. Страх перед будущим. И только решение быть твердым в переговорах вернуло силы. И это несмотря на то, что начало Сталинабада было изумительным, даже чарующим.

Еще в Ташкенте, в аэропорту я испытал что-то похожее на головокружение. Два часа назад в Свердловске снег, мороз, вьюга, и вдруг — розы прямо на улице. И тепло. И солнце.

А в Сталинабаде я буквально едва не вскрикнул — на ослике проехал через площадь старик времен Насреддина. Проходили женщины с закрытыми лицами в национальных одеждах. Небо пело голубизною. На деревьях зеленые листья. И это было девятнадцатого ноября!..

А потом… студия — сарайчик. Если Минск самодеятельность, эта студия — кустарная артель. Полнейшая простота. В воскресенье все поехали на хлопок, на уборку. (Но, кажется, лучше и самодеятельность, и артель, чем тюремно-лагерная атмосфера Свердловской студии.)

Я немножко важничаю. Отказался жить в двухместном номере. Со мной носятся. (Прилетел из Москвы!) Это пошло, но на меня столько плевали за последние три года, что это не заслуженное почтение вокруг, сознаюсь, меня не огорчает. Господи, не сердись! Клянусь. Это только на один день мелькнуло и уже ушло. Я в деле, и снова силы и желание работать возвращаются ко мне. А в деле не до фанфаронства.

Запись — октябрьский долг.

Все-таки проснулась решимость к Брандовой принципиальности в отношениях с Карасиком. Я поклялся Гребневу: «Если он будет меня ОЧЕНЬ (!) просить работать с ним вместе в сопостановке, а я буду голодать и должен буду оставить кино, может быть, и соглашусь с ним работать. Во всех остальных случаях – нет!» Под влиянием и нажимом Толи он посоветовал меня на «Таджикфильм», но до Рачука** так и не добрался, несмотря на клятвы Толе.

Месть Бога началась на банкете. К нему все повернулись задом. И он был чужим среди людей. Погоди, отольются волку овечьи слезки. И что для тебя статья в «Комсомолке» — это то, о чем в будущем ты будешь слезно мечтать, но, уверен, несбыточно. Я верю в твое крушение, как в то, что Бог существует, что есть на земле Добро, справедливость, любовь и кара злу.

Ноябрьские праздники в Москве. Скука и всеобщее неумение хорошо веселиться. (Выпивка не в счет.)

Но лиши нас этого — мы взвоем. Ведь все это нашенское, родное! Нам может что-то не нравиться у себя в стране, но попробуй отними у нас хоть частицу того, что нам не нравится, мы будем несчастны. Россия, Родина! Я люблю тебя.

Люблю нежно, горячо! Люблю навсегда со всеми твоими достоинствами и недостатками. И даже бюрократы мне не страшны. Ведь я в моей стране, если соберу все силы, могу найти управу против любой несправедливости.
И попробуй где-нибудь за границей кто-то плохо о нас сказать, — я не дам в обиду ни одного человека, ни одного города. А что больше всего в России люблю?

МОСКВУ — разную, как сама Россия!

Легковерие не изжито. Еще есть добровольные жертвы Остапа Бендера. Какое счастье, что он не встретил меня. Скольким басням я верю сходу. Но это еще полбеды. Я тут же выдаю их другим людям за нечто такое, что не подлежит сомнению. И люди смеются. И поделом. А я еще обижаюсь.

Искусство должно восполнять отсутствие Религии. Веры недостает в народе – это значит, что искусство дремлет. Сейчас самое время, самая эпоха для разлива искусств.

Хороший, талантливый писатель может написать роман о чернильнице, хороший режиссер поставит спектакль по телефонной книге. Товстоногов вырос на дрянной драматургии.

Возраст?.. Хорошенькие женщины, девчонки цепляются глазами за меня. А мне скучна процедура ухаживания до… и после… До зевоты скучно все это. И слава Богу! Это начало мудрости. (Или старости?)

Сколько авансов мне роздано близкими людьми. Оправдаю ли? Верят в меня, а я стал сомневаться в себе. Иногда. До страха. Да еще надежды матери волнуют меня. Как хочется, чтобы ей было спокойно за меня. Дать возможность пожить ей без этого двухлетнего напряжения.

«Живые герои» — литовская картина?? Первая премия в Карловых Варах? Первая новелла — примитив в социологии.

Вторая — посредственная, банальная. Сусальная сусанинщина. Четвертая — просто плохо, никак.

Но третья — это Зависть режиссерам! Правда, многое от «Чаек в гавани» и финал поверхностный (убита девочка. Лучше убить лебедя. Девочка не обращает внимания на тонущего человека, а переживает смерть лебедя).

Но есть в картине какой-то импрессионизм. Какие-то необъяснимые ходы, рожденные талантом. Там есть эти четыре ряда. Там есть непричесанность, вздыбленность, которые сочетаются с неожиданным лиризмом и нежностью.

«Судья» Дзампа. Концепция высочайшая. Традиции «Рима в 11 часов», «Большая голубая дорога». Преступники оправданы, обвиняется общество. Воинствующий гуманизм. Но зачем же бить тенденцией по голове. Зачем пролог, эпилог? Как все-таки это же тоньше у Де Сантиса. И актер на роль главную — отца семейства — не тянет внутренне, чисто актерски. Представляю себе, как бы мог это сыграть десяток лет назад Габен!

«Друг мой, Колька!» — хорошее продолжение знакомства с талантом Эфроса. Реабилитация после «В гостях и дома». Местами огромные высоты найденного: фанатик — председатель дружины, финальный уход как «В 1905-м», диалог шофер — ответственная жена, сбор на тему «Берегите минуту», скульптурные «корни». И все-таки, этому таланту не хватает мудрости. Он впадает в злободневную публицистику, в полемический задор первокурсника. Отсюда провал пионервожатой (зоологически-патологическая гадина, исключительный урод. За ней нет социальной глубины, обобщений).

«Итак, мы продолжаем!» Эстрадное обозрение В. Полякова. Сумбурно. Бесформенно. Иногда остроумно (пародия на Равенских, Охлопкова, цирк, оперетту «Ревизор»). Завидный жанр. Вот где простор режиссеру. Просто мечтаю поставить эстрадную программу.

Виктора Некрасова я знал как отличного писателя. «Первое знакомство» познакомило с ним как с человеком, глубоко мне симпатичным. Это выше «Одноэтажной Америки». Там описание поездки — цель. Здесь — средство высказать взгляды на ряд острых вопросов современности. Говоря об Италии, поразмыслить о домашних делах.

Интересная поэтесса Римма Казакова «Там, где ты». Какая-то истинно современная чистота современной любви. Нет, не идеализация, а борьба за идеалы. Глубокий демократизм, простота и искренность. Ура! Нашего полку прибыло.

23 ноября

Поют птицы на деревьях будто весной. А у входа в театр они подняли оглушительный гвалт, как на безлюдном океанском побережье.

Никогда не слышал такого неистового многоголосного хора.

С трудом нахожу на улицах таджиков, чтобы поговорить с ними. Половина — русские. Половина другой половины — узбеки. А среди остальных — таджики, грузины (!) и даже бухарские евреи.

Тянь-Шань. Кишлаки. Гнетущая бедность. Зеленый чай на подушках и лепешки. Зелено-голубая вода горной реки (как морская). Почти никто не знает русского языка. Езжу с переводчиком. Даже учитель в школе знает плохо. Угощаю его сигаретами «Краснопресненские», и он весь как-то изнутри загорается — Москва. А дети тут же выхватывают пустую коробку из-под сигарет.

Репетиция с актерами Марией Львовой и Николаем Довженко

Но в некоторых домах есть приемники. Если в доме нет мужчины, заходить не разрешают.

Иногда во мне просыпается педант. Не могу ни о чем думать, пока в номере не прибрано. Уборка самая глубокая. От стаканов и белья до книг на столе. Когда же все целесообразно размещено и переставлена более удобно мебель, чувствую какой-то прилив сил, жадно бросаюсь в работу.

24 ноября

«За рекой в тени деревьев». Снова великий Хемингуэй. На этот раз снова как в «Старике и море», отход от сложных форм прошлых романов — «Фиесты» и, особенно, «Иметь и не иметь».

Это ближе к «Прощай, оружие!» Только в десять раз проще. Никакой фабулы, простейший сюжет. По сравнению с Беллем это архидревний стиль. Но это и есть современность в прозе: утонченный интеллектуализм, простота, лаконичность. Да, лаконичность, ибо то, что рассказано на ста пятидесяти страницах, хватило бы любому писателю на двухтомник в тысячу страниц.

Мудрое, чуждое суете прикосновение к вечному. Музыка диалогов опьяняет мозг, льется свободно. Тут нет обобщающих рассуждений, но обобщения, философия огромны. Поразительно неудобно для человеческого счастья устроен мир. Люди закованы в формы военные и всякие (в том числе и брачные) вместо того, чтобы ЖИТЬ свободно, по-человечески широко. И так немного надо человеку для счастья, а вот поди ж ты, этого немногого у него, как правило, и нет.

А если и приходит, то лишь тогда, когда уже пора отдать концы.

Рената — обаятельна и, как всегда у Хемингуэя, физически ощутима. Это не мешает ей быть и пустовато-ограниченной дочерью века. Зато полковник Кантуэлл — это скорбь человеческого интеллекта, это всемирная сердечная боль, скрытые за внешним равно- душием и цинизмом — этими спасительными соломинками утопающих второй половины ХХ века.

Только вот рассказы полковника о войне очень плохи. Хемингуэй до сих пор писал только о том, что сам пережил и что отлично знает. А вот Вторую мировую он знает куда меньше Ремарка и Некрасова. И рассказы полковника условно-схематичны. В них нет подробностей, которые так характерны для диалогов героев любых книг Хемингуэя. Как точно полковник разговаривает. Так нехотя, почти лениво. И вдруг газетный (как в сводках) рассказ об операциях. Неправда! Скорее, несколько частных моментов боя. Эти главы очень плохи.

Эрнест Х. сказал, что после восьми- десяти лет оставит перо. Я думаю, что если этот роман не последний, то, во всяком случае, предпослед- ний. Жалко, если я буду прав. Титанов века всегда хочется снабдить бессмертием.

25 ноября

(Самолет Сталинабад — Ташкент). Вчера отпала Одесса (они меня хотят сначала испытать на короткометражке. Благодарю покорно. А если это дерьмовый материал, а если не тот оператор и второстепенная техника и сжатые сроки, как всегда для телевиденья дают. Хватит «Филиппа в Москве» с меня).

Окончательно согласился на Сталинабад! Следующая запись… через год?

SO I AM BEGINNING?

___________________________________

*Чулюкин Юрий Степанович (1929–1987) — cоветский кинорежиссер, сценарист, киноактер, автор текстов песен. Народный артист РСФСР (1979). Автор фильмов «Неподдающиеся», «Девчата».

**Рачук Игорь Антонович (1922–1985) — российский киновед. Доктор искусствоведения (1969). Профессор (1974). С 1967 г. заведующий лабораторией НИКФИ, с 1974 г. заведующий отделом ВНИИ киноискусства. В 1974-1978 гг. заведующий кафедрой кинофотомастерства Московского института культуры.

Книгу «В неведомой стране моего Я» собрал внук Владимира Мотыля художник Аркадий Насонов. Это дневниковые записи с 1940-го по 1980 год: рецензии на фильмы, книги, зарисовки, размышления о работе режиссера. Страницы дневника иллюстрируют сотни фотографий из семейного архива, со съемок «Белого солнца пустыни», «Звезды пленительного счастья» и других фильмов. Кинематографический путь Мотыля был непрост. Мы публикуем записи 1960 года, когда он с Урала, где работал на Свердловской киностудии, переезжает в Москву и начинает готовиться к съемкам своего первого самостоятельного фильма «Дети Памира». Около кино 1960 16 октября Поезд Свердловск — Москва. Бессонная ночь. Оглушен взрывом зловония. Пястолову Карасик не дал взятку, так он, Остолопов, нашел его в Москве и выклянчил со слезами 5000! И он руководит! Он командует судьбами художников! Господи! Да что же это! В «Правде» ожидаемая Карасем хвальба по «Ждите писем». Его переводят на «Ленфильм». Неужели я ошибаюсь и он сделает еще хоть одну приличную картину? Приглашен 5 ноября на банкет по «Ждите писем». Может быть, это низко, но ничего не могу с собой поделать. Ужасно, до тошноты не хочу туда. Опять елейные взаимные тосты. Карася — Толе и Толи — Карасю. И как ни парадоксально — неискренний Карась будет искренне говорить слова благодарности спасителю Толе, а искренний Гребнев будет неискренне стремиться быть милым, восхвалять Карася. Что это? Ревность? Да, может быть и ревность. Но скорее всего — непреодоленная горечь. Если смогу, «заболею». Так и хочется вот этак мелочно, по-женски, влепить свое неприятие всего. Я не принимаю фильм в таких степенях, как об этом говорится и пишется, и совсем не признаю право Карася на более чем 20% сделанного. (Хорошего, интересного). 50% — Толины, 20% — актеров, 10% — мои. Да, я так мелочен! Да, я так немудр! И уж совсем невыносимы на таких трапезах снисходительно-завышенные похвалы по моему адресу. Этим обычно завершается выпитие отпущенных доз спиртного. НЕ ХОЧУ! НЕ МОГУ! Тюремный смрад Свердловской студии. Взгляды томящихся обреченных режиссеров и ассистентов. Все они под прессом неизвестности и произвола остолоповщины. И наконец центр паутины — Паскудников (Проскурников). Его так окрестили. Это гротеск. Но гротеск страшный. Опять предупреждал о Лузянинове. (Не защищайте лежащих, не мешайте нам их добивать.) Оказывается, за три года, по его словам, я не режиссер, а временно исполняющий обязанности второго режиссера. Какая высокая честь! А я и не подозревал. Выскакиваю на воздух и несколько часов не могу избавиться от ощущения холодных щупальцев начальника отдела кадров. Какой слизняк. Какая отменная компания: Остолопов, Паскудников, Баранник и Шарикова — паноптикум! И вдруг — звонок из ТЮЗа. Говорит директор, потом главреж. Меня при-гла-ша-ют на постановку в ТЮЗ. Это что же? Конец ярлыку? Не прошло и трех лет, как мне вручают индульгенцию! Рад был так… будто в детстве проснулся и передо мной те книжки, о которых мечтал... Какие-то непередаваемые ощущения тихой радости и легкости. Неужели наступает другая полоса? Маятник, где ты? Тяжелый камень — горе моей матери. После такой горькой жизни — вынужденный выход на пенсию. И тоска ее доводит меня до отчаяния. Она здорова, полна сил, и ее оторвали от детей, от тех, кому она отдала сорок лет жизни. А там, откуда ее выжили год назад, снова полный развал. И никому нет дела до вопиющих несправедливостей гороно. <... > Что за странная ленность сидит во мне? Что за равнодушие к сенсациям, к знаменитостям?! Приехал ли в Москву заграничный театр, танцует ли Уланова (и все вопят: как? вы никогда не видели Улановой?! Олега Попова!!?), читал ли Яхонтов, играл ли Качалов, Хмелев, Ван Клиберн — мои чувства разогревались до градуса любопытства, не больше. И если оказывалось, что для того, чтобы попасть на Уланову, надо потратить время, много времени, претерпеть унижения и потратить немало денег, я предпочитал без больших затрат энергии встретиться с Чеховым, Толстым или с хорошим фильмом на экране. Все, чему поклоняется толпа, это воплощенная в ком-то незамечаемая до того (в такой степени) КРАСОТА ПРИРОДНЫХ ГАРМОНИЙ. А если я и без того каждый день питаюсь этой изумительной гармонией и мне хватает тех, с кем я, без драки локтями, могу общаться? Или это лень? Нет, скорее всего отвращение к суете. Английский фильм по Твену «Билет в 1 000 000». Приятно, но не больше. Девица фальшива и достаточно противна. Но вот событие «Человек с тысячью лиц»!!!!! Пошлее я ничего не видел. Вопиющее презрение к человеку. Да! Те, кто стремится к мелодраме, к патологическим обострениям, кто выискивает уродов, клинические характеры и всю эту помойную чушь, тот не видит красоты жизни человека, бежит от его простой и благородной жизни. Авторы этой поделки презирают человеческое. Это прожженные циники, умеющие играть на низменных инстинктах обывателей. Какая гнусность! (Нет! Хороший американский фильм — чудо). Какое низкое убожество. Отрава из жестокости и сентиментов. И каким же очищающим воздухом пахнуло от нашего фильма «Жажда» режиссера Ташкова. Эпизод войны. Простые, знакомые нам люди, со всеми слабостями, делают чудо. Они, боящиеся смерти, идут ей навстречу, опьяненные страстью помочь людям, напоить город. И все это без надрывного пафоса, без киевской героики. Зря только — детектив с переодеванием немецкого офицера (правда, тактично сделано). Это лишнее. Это от недоверия самим себе. Ай да Ташков! Второй фильм много лучше первого. Этак тебе немудрено грохнуть нечто выдающееся! Вот буду рад за тебя, незнакомый коллега. ВПЕРЕДИ — МОСКВА. Что ждет меня в этом суетном городе? Если б знать... ЕСЛИ ТЫ ХОЧЕШЬ ОБЛЕТЕТЬ НА КРЫЛЬЯХ ВЕСЬ СВЕТ, УМЕЙ ПОДОЛГУ СИДЕТЬ В СВОЕМ КАБИНЕТЕ. ДЮ БЕЛЛЕ 20 ноября Новое крушение. Чулюкин* и ко забодали идею постановки «Девчат» на сцене. С муками добился. Прописан в Москве, дважды ездил в Свердловск и все еще без работы, два месяца без зарплаты. Снова долги. В Москве в тягучий период ожиданий, переговоров, проснулась какая-то «страсть» — к одежде. Никогда ничего подобного не испытывал. «Прибарахлялся», так сказал кто-то. И не просто искал то, что надо мне, а с удовольствием ходил и глазел по магазинам. Впервые за тридцать три года. Две «страсти» этого времени — как можно дольше не просыпаться и ходить по магазинам. Это уже какое-то отупение. Да еще изредка пил водку, вспоминая советы Стукалова (из опыта Погодина — в тяжелые периоды снимать таким способом остроту переживаний) и летчика-аса. Чего только не делает инстинкт самосохранения. 22 ноября Жадность к людям! Вдруг проснулось жадное желание знать людей. В метро, в самолете, на улице хочется знать, а кто этот, а кто та. Даже книжек с собой не беру на случай ожиданий. Раньше ожидания считал потерянным временем. А теперь! Сколько интересного вокруг. Удивительного. Может быть, это чувство возникло, как выработанный за десятилетие рефлекс профессии. Натурщица в платье на голом теле мерзнет у автомата и учит звонить без монеты. Инженер-строитель, парень лет 25, знает современных поэтов, прозаиков, Прекрасный вкус. Он мне открывает, что есть Вознесенский, а я и не слышал. Любит Некрасова Виктора. Знает таджикскую поэзию. Или физик-атомщик — парень 26 лет, любящий классиков, увлеченно рассказывает (как отец о детях) про свою науку. Я ничего не понимаю, но вижу горящие глаза. Тут и о Ландау, и об Эйнштейне, и о Гуревиче, и о евреях в науке, и о молодости теорий, и об опровержениях китайцев, и о квантовой механике, и об открытии новых частиц, и о вере физиков в Бога! Был матросом. Напился. Разжаловали из старшин (подводников) в рядового на корабль... Где же наши уши. Глаза. Руки. Загребай, бери, осмысливай. А у нас Филипповы делают бутафорские слюнявые «Хлеба и розы» в мосфильмовской вылизанной манере. Или на «Ленфильме» «Мост перейти нельзя» — разоблачают Америку, превращая Миллера в нечто несъедобное. (Как плох там Гай, кстати говоря. Я не представлял, что он, хороший актер, может предстать в таком дерьмовом виде). Кажется, я изрядно обеднел душою. Мне каждый раз так непереносимо одиноко в чужих городах. В Сталинабаде меня охватило минское настроение. Даже хуже. Какой-то ужас. Страх перед будущим. И только решение быть твердым в переговорах вернуло силы. И это несмотря на то, что начало Сталинабада было изумительным, даже чарующим. Еще в Ташкенте, в аэропорту я испытал что-то похожее на головокружение. Два часа назад в Свердловске снег, мороз, вьюга, и вдруг — розы прямо на улице. И тепло. И солнце. А в Сталинабаде я буквально едва не вскрикнул — на ослике проехал через площадь старик времен Насреддина. Проходили женщины с закрытыми лицами в национальных одеждах. Небо пело голубизною. На деревьях зеленые листья. И это было девятнадцатого ноября!.. А потом... студия — сарайчик. Если Минск самодеятельность, эта студия — кустарная артель. Полнейшая простота. В воскресенье все поехали на хлопок, на уборку. (Но, кажется, лучше и самодеятельность, и артель, чем тюремно-лагерная атмосфера Свердловской студии.) Я немножко важничаю. Отказался жить в двухместном номере. Со мной носятся. (Прилетел из Москвы!) Это пошло, но на меня столько плевали за последние три года, что это не заслуженное почтение вокруг, сознаюсь, меня не огорчает. Господи, не сердись! Клянусь. Это только на один день мелькнуло и уже ушло. Я в деле, и снова силы и желание работать возвращаются ко мне. А в деле не до фанфаронства. Запись — октябрьский долг. Все-таки проснулась решимость к Брандовой принципиальности в отношениях с Карасиком. Я поклялся Гребневу: «Если он будет меня ОЧЕНЬ (!) просить работать с ним вместе в сопостановке, а я буду голодать и должен буду оставить кино, может быть, и соглашусь с ним работать. Во всех остальных случаях – нет!» Под влиянием и нажимом Толи он посоветовал меня на «Таджикфильм», но до Рачука** так и не добрался, несмотря на клятвы Толе. Месть Бога началась на банкете. К нему все повернулись задом. И он был чужим среди людей. Погоди, отольются волку овечьи слезки. И что для тебя статья в «Комсомолке» — это то, о чем в будущем ты будешь слезно мечтать, но, уверен, несбыточно. Я верю в твое крушение, как в то, что Бог существует, что есть на земле Добро, справедливость, любовь и кара злу. Ноябрьские праздники в Москве. Скука и всеобщее неумение хорошо веселиться. (Выпивка не в счет.) Но лиши нас этого — мы взвоем. Ведь все это нашенское, родное! Нам может что-то не нравиться у себя в стране, но попробуй отними у нас хоть частицу того, что нам не нравится, мы будем несчастны. Россия, Родина! Я люблю тебя. Люблю нежно, горячо! Люблю навсегда со всеми твоими достоинствами и недостатками. И даже бюрократы мне не страшны. Ведь я в моей стране, если соберу все силы, могу найти управу против любой несправедливости. И попробуй где-нибудь за границей кто-то плохо о нас сказать, — я не дам в обиду ни одного человека, ни одного города. А что больше всего в России люблю? МОСКВУ — разную, как сама Россия! Легковерие не изжито. Еще есть добровольные жертвы Остапа Бендера. Какое счастье, что он не встретил меня. Скольким басням я верю сходу. Но это еще полбеды. Я тут же выдаю их другим людям за нечто такое, что не подлежит сомнению. И люди смеются. И поделом. А я еще обижаюсь. Искусство должно восполнять отсутствие Религии. Веры недостает в народе – это значит, что искусство дремлет. Сейчас самое время, самая эпоха для разлива искусств. Хороший, талантливый писатель может написать роман о чернильнице, хороший режиссер поставит спектакль по телефонной книге. Товстоногов вырос на дрянной драматургии. Возраст?.. Хорошенькие женщины, девчонки цепляются глазами за меня. А мне скучна процедура ухаживания до… и после… До зевоты скучно все это. И слава Богу! Это начало мудрости. (Или старости?) Сколько авансов мне роздано близкими людьми. Оправдаю ли? Верят в меня, а я стал сомневаться в себе. Иногда. До страха. Да еще надежды матери волнуют меня. Как хочется, чтобы ей было спокойно за меня. Дать возможность пожить ей без этого двухлетнего напряжения. «Живые герои» — литовская картина?? Первая премия в Карловых Варах? Первая новелла — примитив в социологии. Вторая — посредственная, банальная. Сусальная сусанинщина. Четвертая — просто плохо, никак. Но третья — это Зависть режиссерам! Правда, многое от «Чаек в гавани» и финал поверхностный (убита девочка. Лучше убить лебедя. Девочка не обращает внимания на тонущего человека, а переживает смерть лебедя). Но есть в картине какой-то импрессионизм. Какие-то необъяснимые ходы, рожденные талантом. Там есть эти четыре ряда. Там есть непричесанность, вздыбленность, которые сочетаются с неожиданным лиризмом и нежностью. «Судья» Дзампа. Концепция высочайшая. Традиции «Рима в 11 часов», «Большая голубая дорога». Преступники оправданы, обвиняется общество. Воинствующий гуманизм. Но зачем же бить тенденцией по голове. Зачем пролог, эпилог? Как все-таки это же тоньше у Де Сантиса. И актер на роль главную — отца семейства — не тянет внутренне, чисто актерски. Представляю себе, как бы мог это сыграть десяток лет назад Габен! «Друг мой, Колька!» — хорошее продолжение знакомства с талантом Эфроса. Реабилитация после «В гостях и дома». Местами огромные высоты найденного: фанатик — председатель дружины, финальный уход как «В 1905-м», диалог шофер — ответственная жена, сбор на тему «Берегите минуту», скульптурные «корни». И все-таки, этому таланту не хватает мудрости. Он впадает в злободневную публицистику, в полемический задор первокурсника. Отсюда провал пионервожатой (зоологически-патологическая гадина, исключительный урод. За ней нет социальной глубины, обобщений). «Итак, мы продолжаем!» Эстрадное обозрение В. Полякова. Сумбурно. Бесформенно. Иногда остроумно (пародия на Равенских, Охлопкова, цирк, оперетту «Ревизор»). Завидный жанр. Вот где простор режиссеру. Просто мечтаю поставить эстрадную программу. Виктора Некрасова я знал как отличного писателя. «Первое знакомство» познакомило с ним как с человеком, глубоко мне симпатичным. Это выше «Одноэтажной Америки». Там описание поездки — цель. Здесь — средство высказать взгляды на ряд острых вопросов современности. Говоря об Италии, поразмыслить о домашних делах. Интересная поэтесса Римма Казакова «Там, где ты». Какая-то истинно современная чистота современной любви. Нет, не идеализация, а борьба за идеалы. Глубокий демократизм, простота и искренность. Ура! Нашего полку прибыло. 23 ноября Поют птицы на деревьях будто весной. А у входа в театр они подняли оглушительный гвалт, как на безлюдном океанском побережье. Никогда не слышал такого неистового многоголосного хора. С трудом нахожу на улицах таджиков, чтобы поговорить с ними. Половина — русские. Половина другой половины — узбеки. А среди остальных — таджики, грузины (!) и даже бухарские евреи. Тянь-Шань. Кишлаки. Гнетущая бедность. Зеленый чай на подушках и лепешки. Зелено-голубая вода горной реки (как морская). Почти никто не знает русского языка. Езжу с переводчиком. Даже учитель в школе знает плохо. Угощаю его сигаретами «Краснопресненские», и он весь как-то изнутри загорается — Москва. А дети тут же выхватывают пустую коробку из-под сигарет. Но в некоторых домах есть приемники. Если в доме нет мужчины, заходить не разрешают. Иногда во мне просыпается педант. Не могу ни о чем думать, пока в номере не прибрано. Уборка самая глубокая. От стаканов и белья до книг на столе. Когда же все целесообразно размещено и переставлена более удобно мебель, чувствую какой-то прилив сил, жадно бросаюсь в работу. 24 ноября «За рекой в тени деревьев». Снова великий Хемингуэй. На этот раз снова как в «Старике и море», отход от сложных форм прошлых романов — «Фиесты» и, особенно, «Иметь и не иметь». Это ближе к «Прощай, оружие!» Только в десять раз проще. Никакой фабулы, простейший сюжет. По сравнению с Беллем это архидревний стиль. Но это и есть современность в прозе: утонченный интеллектуализм, простота, лаконичность. Да, лаконичность, ибо то, что рассказано на ста пятидесяти страницах, хватило бы любому писателю на двухтомник в тысячу страниц. Мудрое, чуждое суете прикосновение к вечному. Музыка диалогов опьяняет мозг, льется свободно. Тут нет обобщающих рассуждений, но обобщения, философия огромны. Поразительно неудобно для человеческого счастья устроен мир. Люди закованы в формы военные и всякие (в том числе и брачные) вместо того, чтобы ЖИТЬ свободно, по-человечески широко. И так немного надо человеку для счастья, а вот поди ж ты, этого немногого у него, как правило, и нет. А если и приходит, то лишь тогда, когда уже пора отдать концы. Рената — обаятельна и, как всегда у Хемингуэя, физически ощутима. Это не мешает ей быть и пустовато-ограниченной дочерью века. Зато полковник Кантуэлл — это скорбь человеческого интеллекта, это всемирная сердечная боль, скрытые за внешним равно- душием и цинизмом — этими спасительными соломинками утопающих второй половины ХХ века. Только вот рассказы полковника о войне очень плохи. Хемингуэй до сих пор писал только о том, что сам пережил и что отлично знает. А вот Вторую мировую он знает куда меньше Ремарка и Некрасова. И рассказы полковника условно-схематичны. В них нет подробностей, которые так характерны для диалогов героев любых книг Хемингуэя. Как точно полковник разговаривает. Так нехотя, почти лениво. И вдруг газетный (как в сводках) рассказ об операциях. Неправда! Скорее, несколько частных моментов боя. Эти главы очень плохи. Эрнест Х. сказал, что после восьми- десяти лет оставит перо. Я думаю, что если этот роман не последний, то, во всяком случае, предпослед- ний. Жалко, если я буду прав. Титанов века всегда хочется снабдить бессмертием. 25 ноября (Самолет Сталинабад — Ташкент). Вчера отпала Одесса (они меня хотят сначала испытать на короткометражке. Благодарю покорно. А если это дерьмовый материал, а если не тот оператор и второстепенная техника и сжатые сроки, как всегда для телевиденья дают. Хватит «Филиппа в Москве» с меня). Окончательно согласился на Сталинабад! Следующая запись... через год? SO I AM BEGINNING? ___________________________________ *Чулюкин Юрий Степанович (1929–1987) — cоветский кинорежиссер, сценарист, киноактер, автор текстов песен. Народный артист РСФСР (1979). Автор фильмов «Неподдающиеся», «Девчата». **Рачук Игорь Антонович (1922–1985) — российский киновед. Доктор искусствоведения (1969). Профессор (1974). С 1967 г. заведующий лабораторией НИКФИ, с 1974 г. заведующий отделом ВНИИ киноискусства. В 1974-1978 гг. заведующий кафедрой кинофотомастерства Московского института культуры.

В неведомой стране моего Я Владимир Мотыль