«Зло не исчезнет от того, что мы перестанем о нем упоминать» — писатель Леонид Юзефович

Мастер исторического романа, лауреат премий «Большая книга» и «Ясная Поляна», писатель Леонид Юзефович начинал учителем истории в школе, а сегодня он один из самых востребованных российских авторов. В декабре ему исполнилось 78 лет. Леонид Юзефович рассказал «Москвич Mag» о своей новой книге, о том, почему историю нужно знать, хотя она никогда не повторяется, и объяснил, почему именно в переломные эпохи человек ярче проявляет свою истинную природу.

Леонид Абрамович, новая книга «Таитянка из Кронштадта» — это биография вашей двоюродной бабушки, певицы и танцовщицы Серебряного века Бэлы Георгиевны Шеншевой, известной под сценическим именем Казароза. Той самой, о которой еще в 2002 году вы написали роман «Казароза». Чем вас привлекает Серебряный век?

В моем романе «Казароза» Бэла Шеншева была прототипом вымышленной героини, а теперь я написал книгу о ней настоящей. «Таитянка из Кронштадта» — это ее биография, документальная, но с лирическими отступлениями и рассказами о ее знаменитых друзьях, об эпохе. Мне не очень нравится это название — Серебряный век. Оно стерлось от слишком частого употребления, что-то в нем появилось даже пошлое, но приходится им пользоваться — другого-то нет. Все эти люди, которых мы подразумеваем, употребляя это понятие, были невероятно талантливы, при этом не отличались безупречной нравственностью. В них кипела жизнь и жили они безоглядно, хотя чувствовали, что веселятся на пороге совсем иных времен, трагических и страшных. Недаром одна из любимых тем раннего Мейерхольда — явление Смерти на карнавале.

Казароза прожила 39 лет и покончила с собой в 1929 году. Она играла у Мейерхольда, пела песни на стихи Михаила Кузмина, дружила с Александром Бенуа, Тэффи, Коллонтай. Они оставили воспоминания о ней. Ее мужем, отцом ее умершего ребенка, был замечательный художник Александр Яковлев — написанный им портрет Казарозы хранится в Русском музее. Название книги связано с тем, что она была родом из Кронштадта, а Тэффи посвятила ей стихотворение, в котором есть такие строки: «Быть может, родина ее на островах Таити. Быть может, ей всегда всего пятнадцать лет».

Большинство ваших книг посвящено переломным моментам в истории. Где в такие сложные времена люди черпают силы, чтобы достойно все это пережить?

Силы человеку в любые времена дает работа, поддержка близких и надежда на лучшее. Другой вопрос, почему меня — да и почти любого писателя — интересуют такие периоды? Это связано с тем, что социальные условности тогда становятся менее значимыми, в человеке свободнее проявляется его природное добро и природное зло. Ведь что такое переломная эпоха в России? Это время, когда государство ослабевает, и человек в большей степени, чем в спокойные эпохи, оказывается предоставлен самому себе. Вот тут-то у многих спадают маски.

Для меня исторический роман начинается за пределами памяти трех поколений. История — это то, чего не помнят по собственной жизни родители наших родителей.

Впрочем, есть и другие причины моего интереса именно к Гражданской войне в России. В позднем СССР жизнь была довольно скучной, хотя устойчивой и по-своему надежной. В моей родной Перми нарезной батон как стоил 25 копеек в середине 1960-х, когда я заканчивал школу, так за ту же цену я покупал его в начале 1980-х, когда моя дочь пошла в первый класс. Скажем, снять фильм о современности с сильными страстями и авантюрным сюжетом было трудно, почти невозможно. Соответственно, возник интерес к Гражданской войне, появились фильмы «Белое солнце пустыни», «В огне брода нет», «Служили два товарища». Режиссеры увлеклись Гражданской войной, потому что на ее материале можно было сделать романтическую драму или вестерн, как «Красные дьяволята». О ее трагичности мало думали, да это и не поощрялось. Только Сергей Герасимов не отступил от духа великого романа Шолохова и поставил «Тихий Дон» как трагедию. Мне кажется, именно этой линии я старался следовать в своих документальных книгах о том времени: «Самодержце пустыни» о бароне Унгерне и «Зимней дороге» о белом генерале Пепеляеве и красном командире Строде.

Для меня исторический роман начинается за пределами памяти трех поколений. История — это то, чего не помнят по собственной жизни родители наших родителей. Мои бабушки и дедушки пережили революцию и Гражданскую войну, и я считаю, что пишу не исторические романы, а романы о прошлом. Единственный мой роман о современности — «Журавли и карлики» (победитель премии «Большая книга» 2009 года. — «Москвич Mag»), в нем рассказывается о 1990-х. Эту переломную в истории нашей страны эпоху я попытался описать, опираясь на свой личный опыт.

История может чему-то научить людей?

Нам кажется, что мы сможем лучше понять современность и приспособиться к ней, если найдем какую-то аналогию в прошлом. Да, какие-то похожие вещи можно найти в разных эпохах, потому что природа человека остается неизменной. С другой стороны, общество меняется, поэтому исторические события никогда не повторяются буквально.

Выдающийся историк Василий Ключевский говорил, что история ничему не учит, но наказывает за незнание урока.

Был ли в 1990-х у России выбор, каким путем пойти?

Россия — это 150 миллионов человек, и у каждого был выбор в тех узких рамках, которыми его ограничили власть имущие. А был ли выбор у них самих или, сделав первый шаг, они обречены были сделать все последующие, мне сказать трудно.

Когда мы говорим о каких-то житейских вещах, то учитываем, что у человека есть личные интересы, и они определяют его поступки. Но мы склонны считать, что политики преследуют исключительно государственные цели, у них личного интереса быть не может. На самом деле они ничем не отличаются от простых смертных, кроме статуса. Никакой высокий пост не способен лишить человека базовых потребностей, свойственных Homo sapiens. Теоретически можно попытаться восстановить жизни всех тех, кто принимал решения в 1990-х, понять, в чем состоял личный интерес каждого, не обязательно только низменный, как переплетались их тайные желания и декларируемые цели, и под таким углом, через этот социальный слой, посмотреть на события нашей недавней истории. Тогда многое в ней стало бы яснее, но вряд ли эта задача разрешима, слишком много в ней неизвестных.

Можно ли сохранить в себе человечность, оказавшись на вершине власти? Или человек настолько слаб, что просто не в состоянии выдержать это испытание?

Я на вершинах власти не бывал, мои размышления на эту тему чисто умозрительные. Думаю, что человек, каким он сформировался в процессе эволюции или был сотворен Богом, не способен полностью преодолеть человеческое в себе, стать сверхчеловеком. Власть деформирует в нем обыкновенные человеческие чувства, но они могут восстанавливаться: Николай II на престоле и он же в доме Ипатьева в Екатеринбурге — во многом разные люди. Это естественно. Даже когда я был всего лишь командиром взвода в армии или классным руководителем в школе, то иногда проявлял не свойственную мне жесткость. А если ты убеждаешь себя, что действуешь в конкретных интересах конкретного коллектива, следующий шаг — поставить эти интересы выше отвлеченных представлений о добре и зле, о нравственном и безнравственном. Не случайно самые любимые разными народами христианские святые чуждались власти.

Какие книги, кроме Библии, Корана и им подобных, помогают понять, что такое есть человек?

Думаю, что величайший роман всех времен и народов — «Анна Каренина» Толстого. Я читал его трижды в разные периоды моей жизни, и каждый раз читал словно бы другой роман. «Войну и мир» я тоже перечитывал, но при очередном прочтении это был тот же самый роман. А с «Анной Карениной» такое ощущение, будто текст менялся вместе со мной, чтобы сказать мне что-то важное о человеке в соответствии с моим возрастом.

Своим студентам в Литературном институте я советую прочитать эмигрантского писателя Гайто Газданова, который в 15 лет вступил в армию Деникина и совсем молодым оказался за границей, в Париже. Особенно люблю у него повесть «Вечер у Клэр», романы «Призрак Александра Вольфа» и «Ночные дороги». Газданов многое говорит о человеке как таковом вне зависимости от его национальных и социальных одежд.

То же самое могу сказать о поздних вещах Тургенева, таких как «Собака», «Бригадир», «Несчастная», «Странная история», «Степной король Лир», «Часы», еще нескольких рассказах и повестях. Они оказались в тени его романов и ранних «Записок охотника», многие никогда их не читали, и очень напрасно.

Как объяснить современным детям, зачем в ХХI веке надо читать книги?

Трудный вопрос. Я не могу на него ответить. Иначе объяснил бы это собственному сыну — он музыкант и художественную литературу читает мало. Думаю, виноваты в этом не только мы с женой, но и время. Моя дочь, литературный критик Галина Юзефович, всегда читала запоем, но она старше брата на десять лет. Росла в другую эпоху.

«Анну Каренину» я читал трижды в разные периоды моей жизни, и каждый раз читал словно бы другой роман.

А вот сын моего сына, мой младший внук, который сейчас учится в третьем классе, большой читатель. В восторге от «Острова сокровищ», прочел всего Николая Носова. Вообще Носов с его Незнайкой, Витей Малеевым и «Веселой семейкой» какой-то феномен. Я сам обожал его, когда был младшим школьником, и вот через 70 лет его любит мой внук. Это пример уникального литературного долгожительства.

Анна Ахматова разделяла людей на два психотипа: «кофе-кошка-Мандельштам» или «чай-собака-Пастернак». Вы чай или кофе?

Чай. Как у многих пишущих людей. У Достоевского, когда он писал, на столе стоял стакан чая. Он сам себе его заваривал на кухне, добиваясь определенного цвета и соответствующей этому цвету крепости, но когда приносил стакан в комнату, то из-за разницы в освещении цвет чая казался ему другим. Он опять возвращался на кухню, добавлял или убавлял заварки. Бывало, ходил так по пять-шесть раз, пока не добивался нужного результата. Только тогда садился за работу. Чай помогает сосредоточиться, а кофе возбуждает.

Как вы относитесь к тому, что с 1 марта почти все книги должны особым образом маркироваться из-за того, что в них упомянуты наркотики, какие-то психотропные вещества, русский мат, наконец?

Спокойно. Если мне предложат что-то убрать и если это логично, то уберу. Я не отношусь к тем писателям, которые считают, что их текст — святыня, никто не смеет на него посягать. С другой стороны, нынешняя борьба со всем тем, что вы перечислили, часто принимает гротескные формы. Трудно бывает разграничить упоминание тех же наркотиков и их пропаганду. Тут издатели начинают перестраховываться и на всякий случай вычеркивают все сомнительные места без разбора. Получается, что искоренить эти нехорошие вещи мы не можем и делаем вид, будто их просто не существует. Зло не исчезнет от того, что мы перестанем о нем упоминать.

Что касается мата. Мы точно узнаем о нем не из книг, едва ли маркировка сделает его менее употребимым. Не считаю, что мат в литературе подлежит тотальному запрету. Его не должно быть в авторской речи, но он допустим в прямой речи героев как выражение экспрессии. Правда, этот прием следует применять очень дозированно.

Почему так много молодежи хотят быть писателями?

Писателями молодые люди хотели быть всегда. Кажется, что писать прозу или стихи проще, чем рисовать или сочинять музыку. Даже учиться не надо. Невозможно без консерватории стать настоящим музыкантом, а писателем без Литературного института — запросто. Инструменты у нас тоже нехитрые — перо и бумага, пишущая машинка, теперь компьютер, который и так у всех есть.

Каждый молодой человек в глубине души верит, что он — уникум. В юности мы видим в людях то, что их различает, а в старости больше обращаем внимание на общее. Вот это ощущение собственной уникальности в молодости так сильно, что хочется как-то его выразить. Обычному юноше или девушке проще сделать это с помощью литературы. Занятия живописью и музыкой требуют и специфических способностей, и профессиональной подготовки.

Я преподаю в Литинституте и хожу обедать в пельменную на Малой Дмитровке. За едой что-нибудь читаю. У меня есть правило: во время еды не читать телефон, только бумажную книжку. Год назад я там читал Сартра, и ко мне подошел молодой человек, администратор этой пельменной. Он оттолкнулся от Сартра, и мы разговорились. С тех пор каждый раз, когда я приходил в эту пельменную, мы с ним говорили о литературе. Однажды он принес мне свой рассказ, который особого впечатления на меня не произвел. Но прошло два года, и недавно я прочел его повесть о юном работнике общепита, давшем обет молчания. Повесть показалась мне очень любопытной. Вот зачем ему нужна литература? По-моему, для реализации себя как личности и расширения тесных ему рамок собственной жизни в роли администратора пельменной.

Когда вы поняли, что вы больше не школьный учитель, а писатель?

Когда я стал получать за свои книги, экранизации и переводы на иностранные языки гораздо больше, чем зарабатывал учителем истории в трех школах.

В чем смысл жизни?

Если мы не верим, что наша жизнь лишь прелюдия к существованию в иных мирах или в иных формах, то смысл жизни — в самой жизни. А представления о том, какой должна быть эта наша единственная жизнь, у всех разные. Универсального ответа быть не может. Тут важен не столько ответ, сколько сам вопрос, заставляющий человека задуматься о своем месте в мире.

Фотоматериалы предоставлены автором и издательством «Редакция Елены Шубиной»

Если вам удобнее смотреть на YouTube, то видео здесь.