search Поиск Вход

декады

2000-е: блестящие и гламурные

Наша жизнь скоротечна, и десять лет, декада — это очень большой срок для человека. Когда закончились лихие девяностые, им на смену пришли тучные двухтысячные, началось мое самое любимое, самобытное и яркое десятилетие. И если еще зимой 1999-го казалось, что мы не скоро оправимся после кризиса 1998 года, то уже к лету 2000-го Москва начала постепенно расцветать. После рыночного хаоса 1990-х годов город стремительно стал превращаться в настоящую мировую столицу.

1990-е: на последнем дыхании

Я до сих пор вспоминаю, как садился в такси у высотки на Красных Воротах, где я тогда жил, будто это было вчера. Десять минут, и я у метро «Павелецкая». Там к 11 часам вечера уже собиралась очередь, которая змейкой вилась от Садового кольца по Новокузнецкой и сворачивала налево в 5-й Монетчиковский. В пятницу и субботу в 1994-м и даже в 1995-м так было всегда.

1980-е: из подполья — на улицы

В промежуток между Московской Олимпиадой и последним съездом КПСС как будто сменилось несколько эпох. Очереди за дефицитом и «колбасные электрички», узники совести, неофициальное искусство и тайные квартирники, похороны вождей, перестройка и гласность, первые разрешенные рок-концерты, первые арт-галереи и сквоты, первые видеосалоны, первый конкурс красоты, все больше дыр в железном занавесе. Время перемен получилось интересным.

1970-е: тайный ренессанс

«В истории культуры время от времени возникают взрывы, революции, годы невероятной концентрации творческой энергии и необычайной продуктивности отдельных художников, способных эти энергии улавливать, присоединяться к ним и максимально выражать и себя и свое мощное время, — пишет художник  Виктор Пивоваров в замечательной книге воспоминаний “Влюбленный агент”. — Для московской художественной ситуации годами культурной революции были пять лет с 1972 по 1976 год».

1960-е: оттепель, но не весна

Шестидесятые — неповторимое десятилетие практически для всего мира. И везде оно связано с молодостью — его даже можно назвать ее реваншем. Молодежь тогда как бы выбилась из неколебимой, казалось бы, иерархической системы и присвоила, забрала это время себе.