Инородный артист: сегодня Олегу Далю исполнилось бы 85

25.05.2026

12 мин. чтения

Он родился 25 мая 1941 года на окраине Москвы, в Люблино, в семье инженера-железнодорожника и школьной учительницы. Через месяц началась война, а с ней и голод, бомбежки и эвакуация. Тогда все мальчишки мечтали стать летчиками. Даль тоже мечтал, но подходил к делу серьезно, каждый день мучая себя тренировками и закаливанием. Подвиги оказались не только напрасны, но и вредны. Нагрузки надорвали сердце, а небо так и осталось мечтой. Олег занимался в детской театральной студии, рисовал, но окончательный выбор сделал только в старших классах, когда прочитал «Героя нашего времени» Лермонтова: «Я должен это сыграть». Родители внезапно вспыхнувшей страсти к театру не разделили. Олег с детства сильно картавил, и сцена, как и небо, выглядела недостижимой. Но Даль умел быть упрямым. Со страстью одержимого он стал самостоятельно, безо всяких логопедов, исправлять дефект речи. К моменту поступления в Щепкинское училище он уже прекрасно выговаривал «р».

Творческий диагноз Далю поставили быстро. «Он был болен одной из самых прекрасных и трагических болезней — манией совершенства…» — говорил о нем Эдвард Радзинский. Он просто не умел фальшивить. Однажды педагог Щепки задал студентам этюд: вы находитесь в шахте лифта, и лифт падает на вас. Студенты дурачились, кидались на стены, орали. А Даль молча посмотрел вверх своими огромными глазами и… описался. Играть в принятом смысле этого слова он не умел. Он жил на сцене, и это не было метафорой.

Первая большая роль — Алик в фильме Александра Зархи «Мой младший брат» — была сыграна Олегом уже на третьем курсе Щепки. И сразу стало понятно — работать с Далем тяжело. Он не умел держать согласованный с режиссером рисунок роли. Каждый дубль играл как бы с чистого листа, совершенно по-новому и каждый раз невероятно талантливо. Под этот нервный рваный ритм работы Даля приходилось подстраиваться всем.

И все же его актерская карьера обещала стать блестящей. «Олег был удивительно породистый человек, — писал о нем Гафт. — В нем было что-то от американца — сильные, хлесткие, тонкие части тела. Он был сложен, как чудное животное, выдержанное в хорошей породе, — очень ловкое, много бегало, много прыгало. Все это было очень выразительное, не мельтешащее».

Сразу после окончания Щепки он был принят в театр «Современник». Этот театр для Даля стал чем-то вроде родительского дома, откуда все время хочется уйти и куда все время хочется вернуться. Ранний «Современник» — это начало хрущевской оттепели, время романтических мальчиков и девочек, мечтающих о высоком, чистом и благородном. Вот этому чистому и высокому истово служил Даль, постоянно уходя в запои, срывая репетиции и премьеры, потрясая коллег безумными выходками, которыми совершенно не умел управлять. Мог, например, во время спектакля попросить у зрителя закурить. Актеры на сцене испытывали шок, а зрители считали, что так и нужно по ходу пьесы. Его песочили на собраниях, ругали, стыдили, требовали страшных клятв, что он бросит пить, увольняли и в конце концов прощали и принимали обратно. Даль в свою очередь каялся, писал бесконечные объяснительные, но в глубине души все больше раздражался. Раннее очарование «Современником» сменялось разочарованием. После очередного скандала и долгого разбирательства он однажды записал в дневнике: «Получил страшной силы заряд ненависти к театру “Современник”».

Он умел жестоко издеваться над коллегами. «А… (взмах рукой) ты никогда не сыграешь… потому что ты трус, тебя никогда не хватит!» — говорил Даль молодому Валентину Гафту во время репетиций спектакля «На дне». Но, как ни странно, его все равно любили, прощали и ласково называли Олененком.

Даль покидал «Современник» девять раз. Но именно там он сыграл свои лучшие театральные роли: Мужчину во «Вкусе черешни» Агнешки Осецкой, Камаева в «Провинциальных анекдотах» Вампилова, Балалайкина в «Балалайкине и Ко» по Салтыкову-Щедрину и сэра Эндрю Эгьючика в «Двенадцатой ночи» Шекспира. Он окончательно ушел из «Современника» только в 1976 году, после того как подряд отказался от двух серьезных ролей. «Сегодня ушел из театра “Современник”. И ничего в душе не отозвалось» — так записал Даль в дневнике.

Как говорили режиссеры, Далю удалось выработать уникальную манеру игры, совмещающую американскую расслабленность и легкость с русской традиционной глубиной. Именно за эту пластичную расслабленность, сквозь которую просвечивала сжатая пружина воли и страдания, его обожали кинорежиссеры. Лучше всего ему удавались роли, где от него требовалось «минимум внешнего действия, минимум “детективных” эффектов — максимум игры ума». Именно этого требовал от актера режиссер фильма «Вариант “Омега”» Антонис Воязос. Даль играл старшего лейтенанта госбезопасности Сергея Скорина. Об этой роли он говорил, что играл «Олега Даля в 1942 году».

С артистической средой его отношения складывались трудно. Режиссеров неудачных фильмов он называл недоносками, актеров тоже не жаловал. Сам он относился к ролям с невероятной серьезностью, подолгу готовился, думал, во время репетиции к нему вообще лучше было не подходить. Он не мог укротить собственную ярость и страсть, с которыми относился к искусству. «Я еще не был с ним знаком, когда увидел его впервые в ресторане ВТО, — вспоминал Валентин Гафт. — Он был в озверевшем состоянии. Даже не помню: выпил он тогда или нет, да это и не важно. Его ярость происходила от того, что он все время говорил о своем Ваське Пепле (тогда в “Современнике” ставили “На дне” Горького). Он пробивался к каким-то вещам. Сейчас довольно трудно встретить актеров, которые бы публично говорили о своих ролях. Все закрыты, как будто уже овладели мастерством. Но артист — человек непосредственный, поэтому нутро должно прорываться, если артист живет тем, что делает. Он просто обязан быть одержимым. Даль был таким артистом: даже в компаниях забывал обо всем и пробивался к тому, чем в тот момент занимался. И находил».

При такой степени отдачи работа коллег часто казалась Далю недостаточной, а поведение — недостойным. Ему претило желание славы, стремление быть узнаваемым на улицах, а ведь все это так типично для актеров. «Артист — это тайна, — говорил Даль. — Он должен делать свое темное дело и исчезать. В него не должны тыкать пальцем на улицах. Он должен только показывать свое лицо в работе, как Вертинский свою белую маску, что-то проделывать, а потом снимать эту маску, чтобы его не узнавали». В других актерах ему не хватало таланта и самоотдачи. Его дневники полны крайне нелицеприятных замечаний по поводу коллег. Коллеги платили ему той же монетой. «Колючий такой злюка был. <…> Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел», — вспоминал Лев Дуров.

После «Современника» Даль скитался по театрам в поисках своего места. МХАТ, Ленинградский театр имени Ленинского комсомола, театр на Малой Бронной, Малый. «К сожалению, — вспоминал Гафт, — с Олегом произошел тот самый жуткий случай, когда Гамлет есть, а время его не хочет. Но Даль был нормальный человек. Он сдерживался, успокаивал себя и внезапно затихал, да так, что становился не похож на Даля. А потом — уходил».

Одним из театров, откуда Даль внезапно и безо всяких объяснений сбежал, был театр на Малой Бронной. Там он с блеском сыграл студента Беляева в тургеневском «Месяце в деревне» и репетировал роль Дон Жуана в пьесе Эдварда Радзинского «Продолжение Дон Жуана». Это была большая сложная роль, а работа с гениальным Анатолием Эфросом доставляла настоящее наслаждение. Казалось бы, все было прекрасно. Но было одно обстоятельство, смириться с которым Даль не мог. В театре на Малой Бронной блистала звезда и любимица Эфроса Ольга Яковлева. Она была талантливой актрисой, но, как и многие звезды, слишком «любила себя в искусстве». Во время репетиций она могла накричать на партнера, давала неуместные указания, с которыми режиссер вынужден был соглашаться. Далю все это казалось невыносимым. Кончилось тем, что он потерял интерес к спектаклю, стал раздражительным, злым и наконец просто ушел из театра.

Его последним театром был Малый, в труппу которого его зачислили поздней осенью 1980 года. Когда-то в юности он уже играл на этой сцене, но возвращение оказалось безрадостным. «Вот стоит дом в лесу, на берегу тихой речки, — писал Даль в дневнике, — и родился я там, и вырос, и хорошие люди его населяют, а в душе неуютно. <…> И думаешь: а не на кладбище ли ты живешь?». Его первой работой стал срочный ввод в спектакль «Берег» по пьесе Юрия Бондарева. Такие вынужденные замены Даль ненавидел и никогда не считал «предметом актерского труда». Он появился на сцене в очень странном, как будто предобморочном состоянии. Говорил плохо, невнятно, двигался неуверенно и наконец ушел за кулисы, так и не доиграв эпизод. В объяснительной записке директору он каялся, что безответственно подходил к репетициям, перед выступлением выпил пива, клялся, что больше такого не повторится. Ему давно уже никто не верил, но и увольнять не увольняли. Это неопределенное, неустойчивое положение между уходом и увольнением со скандалом сопровождало его всю жизнь.

В чем была тайна Даля? Скорее всего в том, что он как никто умел выразить время, в котором жил. Редко когда находится актер, умеющий воплотить образ современника настолько естественно и узнаваемо. 1960–1970-е годы стали временем остро переживаемой боли по поводу собственной ненужности. Талантливые умницы, прекрасные мужчины и женщины странным образом оказывались на обочине эпохи. Это порождало особенный нервный стиль в искусстве, балансирующий на грани между грустной иронией и трагедией.

По отношению к Далю время осталось верно себе, проявив к нему полное безразличие. Его талант признавали все, но при этом у него не было ни одного почетного звания, он не был ни народным, ни заслуженным. Однажды на каком-то вечере выступающий оговорился и назвал его народным артистом. Даль вышел к микрофону и исправил ошибку: «Я не народный, а скорее инородный артист».

Однако тихая, негромкая всесоюзная слава у Даля была. Он снялся в культовых фильмах, из которых мы сейчас воссоздаем образ 1960–1970-х. Иосиф Хейфиц, снявший Даля в «Плохом хорошем человеке» по повести Чехова «Дуэль», говорил, что в нем «живет человек нервный, чрезвычайно самолюбивый, ранимый, душевно угасший, придирчивый, не по-молодому брюзгливый, какой-то неухоженный, эгоистичный».

Григорий Козинцев, режиссер фильма «Король Лир», придумал образ шекспировского шута задолго до первых проб. Ему хотелось, чтобы у персонажа IX века был взгляд человека из века ХХ: «Никаких атрибутов шута, нищий, драный, в собачьей шкуре наизнанку. Мальчик, стриженный наголо. Мальчик из Освенцима, которого заставляют играть на скрипке в оркестре смертников». Даль оказался именно таким шутом. Второстепенный персонаж у Шекспира стал едва ли не центральным героем работы Козинцева.

Режиссеру Виталию Мельникову сразу было ясно, что инженера Зилова в фильме «Отпуск в сентябре» по «Утиной охоте» Вампилова должен играть только Даль. Он сам был тем «лишним» человеком, остро ощущающим собственную ненужность, а значит, мог точно передать драму героя. Но начальство требовало снять фильм вовсе не про муки «лишнего» одиночки, а сосредоточиться на антиалкогольной теме и взаимопомощи старых друзей. Мельников, предвидя скандал, так боялся, что разрешение на съемки не дадут, что увез группу снимать в Петрозаводск и до последнего момента не сообщал руководству о Дале. «Если раскроешь кандидатуру Зилова, то раскроешь и всю идеологию будущего фильма», — говорил он. В итоге у Мельникова все получилось. Фильм превратился в гимн поколения и на восемь лет лег на полку, выйдя в прокат только 1987 году. Кстати, именно за эту роль Даль получил свою единственную награду — специальный приз Союза кинематографистов. Посмертно.

Впрочем, шедевров в фильмографии Даля могло быть намного больше. Насколько впечатляет список его сыгранных ролей, настолько же впечатляет и список несыгранных. По разным причинам он отказался от Жени Лукашина из «Иронии судьбы», учителя Мирою из «Безымянной звезды», бортинженера из «Экипажа» и Хлестакова из «Инкогнито из Петербурга» Гайдая.

Неровный ритм его актерской карьеры отразился и на личной жизни. Он был женат трижды. Его первый брак длился всего неделю. Невеста Нина Дорошина, актриса театра «Современник», куда только что пришел работать Даль, была старше его на шесть лет и пользовалась симпатией Олега Ефремова. Прямо на свадьбе Даля Ефремов посадил Дорошину себе на колени и не отпускал к жениху. Даль ушел и три дня пил, после чего пара тут же подала на развод. Второй брак, заключенный в 1965 году, длился дольше, целых полгода, но был не более счастливым. Актриса Татьяна Лаврова тоже работала в «Современнике». Она была очень хороша собой, талантлива, но имела тот же порок, что и Даль — пила и понимала, что алкоголь ее погубит. Решение порвать с зависимостью совпало с уходом от Даля.

На внучке Бориса Эйхенбаума, монтажере «Ленфильма» Елизавете Апраксиной, Даль женился в 1970-м. «Три года после свадьбы прошли словно в кошмарном сне, — вспоминает Елизавета Даль, — он постоянно пил, пускал в ход кулаки. Пил со случайными людьми у пивнушек, в скверах. Мог все что угодно пропить или просто подарить. Олег был очень добрым человеком. Но из-за этой доброты нам с мамой, случалось, не на что было завтракать. В конце концов мы расстались. Как я думала, навсегда. Но вскоре (это было 1 апреля 1973 года) раздался телефонный звонок: “Лизонька, я зашился. Все в порядке…” “Эта тема не для розыгрыша”, — ответила я и положила трубку. На следующий день Олег прикатил в Ленинград. Едва закрыв за собой дверь, показал наклейку из пластыря, под которой была зашита ампула. И следующие наши два года прошли под знаком безмятежного счастья и Олежкиной работы».

Даль умер 3 марта 1981 года. В ту зиму он перенес бронхит, очень ослабел, похудел до 50 килограммов, так что старая одежда висела на нем как на вешалке. Жена отвезла его на дачу в Монино, где актер немного пришел в себя и снова начал понемногу пить. В конце февраля его пригласили в Киев на пробы к фильму «Яблоко на ладони». Даль приехал 1 марта, но попросил отложить пробы на пару дней. Он гулял с другом по Киеву, заходил в гости, читал стихи, а однажды сказал: «Я сюда умирать приехал». Его тело нашли в гостиничном номере, причиной смерти врачи назвали инфаркт.

После его смерти у режиссеров и критиков появилось странное ощущение отсутствия героя. Среди актеров было много талантливых красавцев. Но место Даля так и осталось свободным. Время лишилось своего лица.

Есть актеры, которые восхищают и настораживают одновременно. Лицо Олега Даля с его гипнотическими глазами, где нет добра и зла, и слабой линией рта врезалось в память мгновенно. К таким биографиям страшно прикоснуться. В них творческий дар ведет через ослепительные озарения к распаду и мраку. Судьба Даля это подтвердила. Он родился 25 мая 1941 года на окраине Москвы, в Люблино, в семье инженера-железнодорожника и школьной учительницы. Через месяц началась война, а с ней и голод, бомбежки и эвакуация. Тогда все мальчишки мечтали стать летчиками. Даль тоже мечтал, но подходил к делу серьезно, каждый день мучая себя тренировками и закаливанием. Подвиги оказались не только напрасны, но и вредны. Нагрузки надорвали сердце, а небо так и осталось мечтой. Олег занимался в детской театральной студии, рисовал, но окончательный выбор сделал только в старших классах, когда прочитал «Героя нашего времени» Лермонтова: «Я должен это сыграть». Родители внезапно вспыхнувшей страсти к театру не разделили. Олег с детства сильно картавил, и сцена, как и небо, выглядела недостижимой. Но Даль умел быть упрямым. Со страстью одержимого он стал самостоятельно, безо всяких логопедов, исправлять дефект речи. К моменту поступления в Щепкинское училище он уже прекрасно выговаривал «р». Творческий диагноз Далю поставили быстро. «Он был болен одной из самых прекрасных и трагических болезней — манией совершенства...» — говорил о нем Эдвард Радзинский. Он просто не умел фальшивить. Однажды педагог Щепки задал студентам этюд: вы находитесь в шахте лифта, и лифт падает на вас. Студенты дурачились, кидались на стены, орали. А Даль молча посмотрел вверх своими огромными глазами и… описался. Играть в принятом смысле этого слова он не умел. Он жил на сцене, и это не было метафорой. Первая большая роль — Алик в фильме Александра Зархи «Мой младший брат» — была сыграна Олегом уже на третьем курсе Щепки. И сразу стало понятно — работать с Далем тяжело. Он не умел держать согласованный с режиссером рисунок роли. Каждый дубль играл как бы с чистого листа, совершенно по-новому и каждый раз невероятно талантливо. Под этот нервный рваный ритм работы Даля приходилось подстраиваться всем. И все же его актерская карьера обещала стать блестящей. «Олег был удивительно породистый человек, — писал о нем Гафт. — В нем было что-то от американца — сильные, хлесткие, тонкие части тела. Он был сложен, как чудное животное, выдержанное в хорошей породе, — очень ловкое, много бегало, много прыгало. Все это было очень выразительное, не мельтешащее». Сразу после окончания Щепки он был принят в театр «Современник». Этот театр для Даля стал чем-то вроде родительского дома, откуда все время хочется уйти и куда все время хочется вернуться. Ранний «Современник» — это начало хрущевской оттепели, время романтических мальчиков и девочек, мечтающих о высоком, чистом и благородном. Вот этому чистому и высокому истово служил Даль, постоянно уходя в запои, срывая репетиции и премьеры, потрясая коллег безумными выходками, которыми совершенно не умел управлять. Мог, например, во время спектакля попросить у зрителя закурить. Актеры на сцене испытывали шок, а зрители считали, что так и нужно по ходу пьесы. Его песочили на собраниях, ругали, стыдили, требовали страшных клятв, что он бросит пить, увольняли и в конце концов прощали и принимали обратно. Даль в свою очередь каялся, писал бесконечные объяснительные, но в глубине души все больше раздражался. Раннее очарование «Современником» сменялось разочарованием. После очередного скандала и долгого разбирательства он однажды записал в дневнике: «Получил страшной силы заряд ненависти к театру “Современник”». Он умел жестоко издеваться над коллегами. «А… (взмах рукой) ты никогда не сыграешь… потому что ты трус, тебя никогда не хватит!» — говорил Даль молодому Валентину Гафту во время репетиций спектакля «На дне». Но, как ни странно, его все равно любили, прощали и ласково называли Олененком. Даль покидал «Современник» девять раз. Но именно там он сыграл свои лучшие театральные роли: Мужчину во «Вкусе черешни» Агнешки Осецкой, Камаева в «Провинциальных анекдотах» Вампилова, Балалайкина в «Балалайкине и Ко» по Салтыкову-Щедрину и сэра Эндрю Эгьючика в «Двенадцатой ночи» Шекспира. Он окончательно ушел из «Современника» только в 1976 году, после того как подряд отказался от двух серьезных ролей. «Сегодня ушел из театра “Современник”. И ничего в душе не отозвалось» — так записал Даль в дневнике. Как говорили режиссеры, Далю удалось выработать уникальную манеру игры, совмещающую американскую расслабленность и легкость с русской традиционной глубиной. Именно за эту пластичную расслабленность, сквозь которую просвечивала сжатая пружина воли и страдания, его обожали кинорежиссеры. Лучше всего ему удавались роли, где от него требовалось «минимум внешнего действия, минимум “детективных” эффектов — максимум игры ума». Именно этого требовал от актера режиссер фильма «Вариант “Омега”» Антонис Воязос. Даль играл старшего лейтенанта госбезопасности Сергея Скорина. Об этой роли он говорил, что играл «Олега Даля в 1942 году». С артистической средой его отношения складывались трудно. Режиссеров неудачных фильмов он называл недоносками, актеров тоже не жаловал. Сам он относился к ролям с невероятной серьезностью, подолгу готовился, думал, во время репетиции к нему вообще лучше было не подходить. Он не мог укротить собственную ярость и страсть, с которыми относился к искусству. «Я еще не был с ним знаком, когда увидел его впервые в ресторане ВТО, — вспоминал Валентин Гафт. — Он был в озверевшем состоянии. Даже не помню: выпил он тогда или нет, да это и не важно. Его ярость происходила от того, что он все время говорил о своем Ваське Пепле (тогда в “Современнике” ставили “На дне” Горького). Он пробивался к каким-то вещам. Сейчас довольно трудно встретить актеров, которые бы публично говорили о своих ролях. Все закрыты, как будто уже овладели мастерством. Но артист — человек непосредственный, поэтому нутро должно прорываться, если артист живет тем, что делает. Он просто обязан быть одержимым. Даль был таким артистом: даже в компаниях забывал обо всем и пробивался к тому, чем в тот момент занимался. И находил». При такой степени отдачи работа коллег часто казалась Далю недостаточной, а поведение — недостойным. Ему претило желание славы, стремление быть узнаваемым на улицах, а ведь все это так типично для актеров. «Артист — это тайна, — говорил Даль. — Он должен делать свое темное дело и исчезать. В него не должны тыкать пальцем на улицах. Он должен только показывать свое лицо в работе, как Вертинский свою белую маску, что-то проделывать, а потом снимать эту маску, чтобы его не узнавали». В других актерах ему не хватало таланта и самоотдачи. Его дневники полны крайне нелицеприятных замечаний по поводу коллег. Коллеги платили ему той же монетой. «Колючий такой злюка был. <…> Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел», — вспоминал Лев Дуров. После «Современника» Даль скитался по театрам в поисках своего места. МХАТ, Ленинградский театр имени Ленинского комсомола, театр на Малой Бронной, Малый. «К сожалению, — вспоминал Гафт, — с Олегом произошел тот самый жуткий случай, когда Гамлет есть, а время его не хочет. Но Даль был нормальный человек. Он сдерживался, успокаивал себя и внезапно затихал, да так, что становился не похож на Даля. А потом — уходил». Одним из театров, откуда Даль внезапно и безо всяких объяснений сбежал, был театр на Малой Бронной. Там он с блеском сыграл студента Беляева в тургеневском «Месяце в деревне» и репетировал роль Дон Жуана в пьесе Эдварда Радзинского «Продолжение Дон Жуана». Это была большая сложная роль, а работа с гениальным Анатолием Эфросом доставляла настоящее наслаждение. Казалось бы, все было прекрасно. Но было одно обстоятельство, смириться с которым Даль не мог. В театре на Малой Бронной блистала звезда и любимица Эфроса Ольга Яковлева. Она была талантливой актрисой, но, как и многие звезды, слишком «любила себя в искусстве». Во время репетиций она могла накричать на партнера, давала неуместные указания, с которыми режиссер вынужден был соглашаться. Далю все это казалось невыносимым. Кончилось тем, что он потерял интерес к спектаклю, стал раздражительным, злым и наконец просто ушел из театра. Его последним театром был Малый, в труппу которого его зачислили поздней осенью 1980 года. Когда-то в юности он уже играл на этой сцене, но возвращение оказалось безрадостным. «Вот стоит дом в лесу, на берегу тихой речки, — писал Даль в дневнике, — и родился я там, и вырос, и хорошие люди его населяют, а в душе неуютно. <…> И думаешь: а не на кладбище ли ты живешь?». Его первой работой стал срочный ввод в спектакль «Берег» по пьесе Юрия Бондарева. Такие вынужденные замены Даль ненавидел и никогда не считал «предметом актерского труда». Он появился на сцене в очень странном, как будто предобморочном состоянии. Говорил плохо, невнятно, двигался неуверенно и наконец ушел за кулисы, так и не доиграв эпизод. В объяснительной записке директору он каялся, что безответственно подходил к репетициям, перед выступлением выпил пива, клялся, что больше такого не повторится. Ему давно уже никто не верил, но и увольнять не увольняли. Это неопределенное, неустойчивое положение между уходом и увольнением со скандалом сопровождало его всю жизнь. В чем была тайна Даля? Скорее всего в том, что он как никто умел выразить время, в котором жил. Редко когда находится актер, умеющий воплотить образ современника настолько естественно и узнаваемо. 1960–1970-е годы стали временем остро переживаемой боли по поводу собственной ненужности. Талантливые умницы, прекрасные мужчины и женщины странным образом оказывались на обочине эпохи. Это порождало особенный нервный стиль в искусстве, балансирующий на грани между грустной иронией и трагедией. По отношению к Далю время осталось верно себе, проявив к нему полное безразличие. Его талант признавали все, но при этом у него не было ни одного почетного звания, он не был ни народным, ни заслуженным. Однажды на каком-то вечере выступающий оговорился и назвал его народным артистом. Даль вышел к микрофону и исправил ошибку: «Я не народный, а скорее инородный артист». Однако тихая, негромкая всесоюзная слава у Даля была. Он снялся в культовых фильмах, из которых мы сейчас воссоздаем образ 1960–1970-х. Иосиф Хейфиц, снявший Даля в «Плохом хорошем человеке» по повести Чехова «Дуэль», говорил, что в нем «живет человек нервный, чрезвычайно самолюбивый, ранимый, душевно угасший, придирчивый, не по-молодому брюзгливый, какой-то неухоженный, эгоистичный». Григорий Козинцев, режиссер фильма «Король Лир», придумал образ шекспировского шута задолго до первых проб. Ему хотелось, чтобы у персонажа IX века был взгляд человека из века ХХ: «Никаких атрибутов шута, нищий, драный, в собачьей шкуре наизнанку. Мальчик, стриженный наголо. Мальчик из Освенцима, которого заставляют играть на скрипке в оркестре смертников». Даль оказался именно таким шутом. Второстепенный персонаж у Шекспира стал едва ли не центральным героем работы Козинцева. Режиссеру Виталию Мельникову сразу было ясно, что инженера Зилова в фильме «Отпуск в сентябре» по «Утиной охоте» Вампилова должен играть только Даль. Он сам был тем «лишним» человеком, остро ощущающим собственную ненужность, а значит, мог точно передать драму героя. Но начальство требовало снять фильм вовсе не про муки «лишнего» одиночки, а сосредоточиться на антиалкогольной теме и взаимопомощи старых друзей. Мельников, предвидя скандал, так боялся, что разрешение на съемки не дадут, что увез группу снимать в Петрозаводск и до последнего момента не сообщал руководству о Дале. «Если раскроешь кандидатуру Зилова, то раскроешь и всю идеологию будущего фильма», — говорил он. В итоге у Мельникова все получилось. Фильм превратился в гимн поколения и на восемь лет лег на полку, выйдя в прокат только 1987 году. Кстати, именно за эту роль Даль получил свою единственную награду — специальный приз Союза кинематографистов. Посмертно. Впрочем, шедевров в фильмографии Даля могло быть намного больше. Насколько впечатляет список его сыгранных ролей, настолько же впечатляет и список несыгранных. По разным причинам он отказался от Жени Лукашина из «Иронии судьбы», учителя Мирою из «Безымянной звезды», бортинженера из «Экипажа» и Хлестакова из «Инкогнито из Петербурга» Гайдая. Неровный ритм его актерской карьеры отразился и на личной жизни. Он был женат трижды. Его первый брак длился всего неделю. Невеста Нина Дорошина, актриса театра «Современник», куда только что пришел работать Даль, была старше его на шесть лет и пользовалась симпатией Олега Ефремова. Прямо на свадьбе Даля Ефремов посадил Дорошину себе на колени и не отпускал к жениху. Даль ушел и три дня пил, после чего пара тут же подала на развод. Второй брак, заключенный в 1965 году, длился дольше, целых полгода, но был не более счастливым. Актриса Татьяна Лаврова тоже работала в «Современнике». Она была очень хороша собой, талантлива, но имела тот же порок, что и Даль — пила и понимала, что алкоголь ее погубит. Решение порвать с зависимостью совпало с уходом от Даля. На внучке Бориса Эйхенбаума, монтажере «Ленфильма» Елизавете Апраксиной, Даль женился в 1970-м. «Три года после свадьбы прошли словно в кошмарном сне, — вспоминает Елизавета Даль, — он постоянно пил, пускал в ход кулаки. Пил со случайными людьми у пивнушек, в скверах. Мог все что угодно пропить или просто подарить. Олег был очень добрым человеком. Но из-за этой доброты нам с мамой, случалось, не на что было завтракать. В конце концов мы расстались. Как я думала, навсегда. Но вскоре (это было 1 апреля 1973 года) раздался телефонный звонок: “Лизонька, я зашился. Все в порядке...” “Эта тема не для розыгрыша”, — ответила я и положила трубку. На следующий день Олег прикатил в Ленинград. Едва закрыв за собой дверь, показал наклейку из пластыря, под которой была зашита ампула. И следующие наши два года прошли под знаком безмятежного счастья и Олежкиной работы». Даль умер 3 марта 1981 года. В ту зиму он перенес бронхит, очень ослабел, похудел до 50 килограммов, так что старая одежда висела на нем как на вешалке. Жена отвезла его на дачу в Монино, где актер немного пришел в себя и снова начал понемногу пить. В конце февраля его пригласили в Киев на пробы к фильму «Яблоко на ладони». Даль приехал 1 марта, но попросил отложить пробы на пару дней. Он гулял с другом по Киеву, заходил в гости, читал стихи, а однажды сказал: «Я сюда умирать приехал». Его тело нашли в гостиничном номере, причиной смерти врачи назвали инфаркт. После его смерти у режиссеров и критиков появилось странное ощущение отсутствия героя. Среди актеров было много талантливых красавцев. Но место Даля так и осталось свободным. Время лишилось своего лица.

Олег Даль