Московский детектив: убийство Вильяма Похлебкина
Все случилось в подмосковном Подольске по адресу Октябрьский проспект, 3а. Сегодня на пятиэтажке установлена мемориальная доска: «В этом доме в 1966–2000 гг. жил ученый, писатель, историк Вильям Васильевич Похлебкин». Следовало, конечно, добавить «и был убит». А преступление так и осталось нераскрытым.
Тревогу забил издатель Борис Пастернак. В 2000-м он возглавлял издательский дом «Полиграф», одним из проектов была серия антологий «Итоги века — Взгляд из России». Историк русской кулинарии Похлебкин работал над исследованием «Кухня века». До финальной точки оставалось всего ничего, и раз в несколько дней он появлялся в Москве с очередной редактурой. Последний раз — 23 марта. А потом пропал.
Вильям Васильевич последние 20 лет жил бобылем. Чудаковатый, как и положено ученому, телефона он не признавал, на телеграмму, которая была привычной формой связи, не ответил. И 12 апреля обеспокоенный Пастернак поехал в Подольск. Дверь никто не открыл. Соседи ничего не слышали, на почте признались, что давно старика не видели, вон сколько корреспонденции накопилось. Издатель объехал больницы, обзвонил местные морги, наконец, обратился в милицию. Дверь согласились вскрыть только на следующий день, 13-го.
Похлебкина нашли в спальне в луже крови. Все ящики платяного шкафа выдвинуты, белье выброшено на пол. В другой комнате был повален стол, из стеллажей вырваны стопки книг, газетные подшивки рассыпаны. Когда милиционеры позвонили доложиться начальству, на другом конце провода энтузиазма не проявили: «Да ладно, старику 76 лет, упал, ударился, помер. Лужа? Какая лужа? Это не кровь, а продукты разложения». Пастернак не выдержал, указал майору на пятно в коридоре и очевидные следы волочения: «А это, видимо, разлагавшееся тело само тащило себя в спальню?» Конечно, следственная группа приехала, и уголовное дело возбудили. Было установлено, что смерть наступила по меньшей мере за две недели до обнаружения тела. Причиной стали множественные — больше десяти — колото-резаные раны головы с повреждением черепа и грудной клетки с повреждением внутренних органов.
Похоже, милиционеры не сразу сориентировались и не поняли, что убийство неизбежно вызовет резонанс. Похлебкин был ученым с мировым именем, крупным скандинавистом, специалистом по международным отношениям и геральдике. Одновременно он был одним из первых, кто стал писать о кулинарии как о части национальной культуры. Автор более 50 книг с совокупным тиражом свыше миллиона, он был так популярен, что чуть ли не каждая третья домохозяйка варила рис или манную кашу по Похлебкину.
Однако обстановка квартиры никак не указывала на то, что здесь жила знаменитость. В протоколе осмотра сказано: «При входе имеется вешалка с верхней поношенной одеждой. На кухне — старая газовая плита, полки и шкаф с грязной посудой. Кухня и санузел грязные и запущенные…». Не было ни телевизора, ни стиральной машины, ни холодильника (когда он сломался, ученый обкладывал продукты листьями крапивы). Кухонная плита была настолько раздолбанная, что ручки поворачивались плоскогубцами. Вильям Васильевич погиб одетым в приличный костюм, но он оказался единственным в его гардеробе. Журналист Георгий Елин записал в те дни в своем дневнике: «Убили Вильяма Похлебкина. Занимался скандинавистикой, кулинарией (фамилия обязывала), был книжным тихим человеком. А с виду — бомж бомжом. Но именно про таких — вылитый Плюшкин! — сами собой складываются легенды, что-де богатства у него несметные. Наверняка потаенные ценности искали, а деда убили походя: мешался под ногами…».
И правда, фигура Похлебкина навевала литературные ассоциации, поминали и Корейко, и Скупого рыцаря. К тому же сам он был изрядным мистификатором, одна фамилия чего стоит. Она, конечно, ненастоящая, но и к кухне отношения не имеет — это партийная кличка отца: типографский рабочий Василий Михайлов присвоил ее себе еще в годы большевистского подполья. С именем тоже витиевато. По паспорту Похлебкин был Вильямом-Августом. Согласно одной версии, в честь Шекспира и немецкого социалиста Августа Бебеля. По другой — из уважения к основателю британской компартии Вильяму Грею, и вообще ВИЛ расшифровывается как «Владимир Ильич Ленин». При этом для близких Похлебкин всегда был Августом.
Вильям Васильевич был популярным автором, и армия поклонников так расцветила его биографию, что не продраться. До сих пор пишут, что на войну он ушел добровольцем, был разведчиком, пережил тяжелую контузию и именно на полковой кухне впервые взял в руки половник. Однако на фронт Похлебкин попал по призыву, служил в Забайкалье, наградами не отмечен, демобилизован по болезни. После войны он окончил МГИМО, защитил кандидатскую о положении дел в Норвегии и поступил на службу в Институт истории Академии наук, но в 1963-м хлопнул дверью после того, как ему зарубили тему докторской. По свидетельству академика Георгия Арбатова, «не мог ужиться с директором и его прихвостнями»: «Похлебкин был не только очень талантливым человеком, но и очень умным. Таких историков не было и нет. Да, любил говорить правду в глаза, этим Вильям и был опасен. Для себя».
Этот демарш привел к тому, что Похлебкин потерял доступ к спецхранам и закрытым госархивам, а для историка это подобно смерти. Пишут, что он остался без работы, без денег и даже был вынужден переехать в Подмосковье. Однако Вильям Васильевич продолжал преподавать в МГИМО, в Высшей дипломатической школе МИД, в МГУ. Что до переезда в Подольск, то он разругался с младшим братом Робертом, испанистом и переводчиком, в частности, Кортасара. Оба брата уже были женаты, двум семьям стало тесно в родительской квартире в престижном доме на Беговой, 13, с Борисом Полевым в соседях. К тому же тогдашняя жена Вильяма Васильевича, эстонка Сигне, не желала жить в мегаполисе. Вот и выменяли свою комнату на полдома в Подольске. Его вскоре снесли, и семья из трех человек — родилась дочка Гудрун — переехала в трешку в новом кирпичном доме. Кто же знал, что спустя много лет он будет считаться убогой хрущевкой.
Похлебкин быстро нашел применение своим исследовательским талантам, причем в далекой от Скандинавии области: выпустил книгу «Чай, его типы, свойства, употребление» (1968). Написана она была совсем не в советской традиции, о чем поспешила сообщить газета «Социалистическая индустрия»: дескать, на такое барахло жаль бумаги. После этого отзыва Вильяма Васильевича окончательно отлучили от науки, сделали невыездным и перестали публиковать. Так миф о гениальном ученом сложился окончательно: его не печатали до самой перестройки, он нищенствовал. Жил на 38 копеек в день, сидел на одном хлебе и чае.
В действительности уже в следующем, 1969 году вышел второй, на этот раз 300-тысячный, тираж «Чая». С 1971-го Похлебкин начал регулярно печататься в популярной газете «Неделя», а потом и в «Огоньке». «Национальные кухни наших народов» (1978) вышли тиражом 600 тыс. экземпляров. Да и работы по скандинавистике появлялись, хотя и не часто, но регулярно. Что до копеек, то, по словам самого героя, в течение жизни он периодически проводил эксперименты на себе. И когда писал «Чай», четыре месяца добровольно не ел и не пил ничего, кроме черного хлеба и чая, для подтверждения колоссальных возможностей этого напитка. А, например, в 1999-м посчитал, что прожиточный минимум в 500 рублей в месяц — это слишком много, и старался выжить на 200. При этом Вильям Васильевич всячески акцентировал свою мизерабельность: ходил черт знает в чем, жаловался, что не может выжить на пенсию. Когда соседка предложила помочь продать книги из его библиотеки и выручила 300 рублей, остался крайне доволен.
Однако нелюдимость Похлебкина и нежелание пускать посторонних домой наводили на мысль, что ему есть что прятать. Ходили слухи о его баснословном богатстве, чуть ли не комнатах, набитых валютой. Рассказывали о его уникальной библиотеке в 50 тыс. томов. Тем более что сам Вильям Васильевич любил вручить знакомому какой-нибудь из своих фолиантов со словами: «Его держал в руках сам Ломоносов!». До сих пор пишут о коллекции орденов и средневековых верительных и жалованных грамот, о китайском фарфоре XII века. Племянник Климент Похлебкин сообщил следствию, что в 1995-м приезжал к дяде одолжить 300 долларов, и тот вынимал деньги из пластикового дипломата, плотно набитого пачками стодолларовых купюр в банковской упаковке. А в квартире убитого под ванной было обнаружен пустой тайник.
Неудивительно, что перво-наперво следствие предположило, что мотивом было ограбление. Мол, местная гопота решила обокрасть одинокого старика, а когда не нашла денег, в отместку его убила. В пользу этой версии говорили обнаруженные в квартире две чужие куртки (на внутреннем кармане одной надпись «Садырев»). Еще нашли черную перчатку и две отвертки с черными ручками (одна из них и могла быть орудием убийства).
Но замок не был поврежден, никаких следов взлома зафиксировано не было. Предположить, что Похлебкин откроет дверь незнакомцам, было невозможно. Редактор «Недели» Елена Мушкина вспоминала: «Однажды кто-то из соседей позвонил по просьбе Вильяма Васильевича в редакцию, сказал, что он упал в лужу, сильно разбился. Мы накупили фруктов машину и поехали навещать. Полчаса топтались перед входной дверью, отвечая на его вопросы: кто мы да зачем приехали? Все-таки впустил, правда, только на кухню. На полу — старый линолеум. Раковина допотопных времен. «У меня и обои в комнате рваные, — едва ли не с гордостью говорил Похлебкин. — И унитаз, извините, разбит. Ну и что? Дизайн на качество блюд не влияет…»
Родилась версия, что злоумышленники поджидали старика у квартиры, и как только он открыл дверь, ворвались следом. Но, входя в подъезд, Вильям Васильевич не один раз оглядывался, а на своем этаже вначале поднимался на пролет выше, чтобы проверить, не прячется ли там кто-то. В последние годы всегда довольно мнительным Похлебкиным овладела настоящая мания преследования. Иностранных корреспондентов он просил писать до востребования, чтобы не привлекать потенциальных грабителей иностранными марками. А еще всюду носил с собой отвертку. Не только в качестве оружия, но и по прямому назначению: выходя из дома, вывинчивал несколько болтов из петель — так, чтобы они мешали отворить дверь даже при открытом замке. Вильям Васильевич даже форточки никогда не открывал, а при этом часто жаловался, что в его отсутствии в квартире кто-то бывает. Роются в бумагах, передвигают мебель, иногда курят.
На месте преступления обнаружили много странного. Например, на кухне была открыта духовка, где горел газ. А рядом с телом Похлебкина валялась его книга «Великий псевдоним» о Сталине, на которой кто-то оставил отпечаток ботинка 46-го размера. Похлебкин всегда оставался, как он сам говорил, убежденным марксистом и глубоко советским человеком. И считал, что «нынешние лакеи американского империализма» не имеют права осуждать Сталина, а востребованных тогда Федора Волкова и Дмитрия Волкогонова называл «парой бездарнейших фальсификаторов». Времена были политизированные, конечно, нашлись те, кто записал в убийцы условных демократов и поклонников Волкогонова. Не потому ли, мол, убийца демонстративно оставил грязный след именно на книге о Сталине?
«Великий псевдоним» продавался плохо. Друг Вильяма Васильевича, шведский журналист с московской пропиской Сеппо Исотало, вспоминал: «Когда я был у него дома, к нему пришел какой-то мужчина. Этот мужчина продавал, как оказалось, книги Похлебкина о Сталине. Между ними произошла ссора по поводу продажи книг. В ходе ссоры или после нее, точно не помню, у Похлебкина в руках я видел пистолет. Пистолет был очень старый. Был ли он боевым, я сказать не могу. У Похлебкина была сильно расстроена психика».
Еще одна странность: при вскрытии в организме убитого был обнаружен алкоголь. Как будто непосредственно перед смертью он выпил примерно пол-литра водки. В то же время было известно, что Вильям Васильевич из непьющих, больше рюмки себе не позволял. Нашлись те, кто был уверен: перед смертью над ним глумились. Виновниками были назначены ни много ни мало польские националисты. Похлебкина ценили еще и за то, что даже свои кулинарные изыскания он всегда связывал с историей и политикой. Самый наглядный пример — его участие в установлении первенства России в изобретении водки. Ученый утверждал, что в 1978 году Польская Народная Республика обратилась в Международный арбитражный суд с исковым требованием о признании за ней исключительного права на бренд «водка». Некие госструктуры поручили ему, Похлебкину, представить для этого суда контраргументы. Он представил историю водки как эволюционный процесс, зародившийся в середине XV века, и суд признал приоритет России. На деле все было совсем не так, а гораздо сложнее. Не было ни такого иска, ни такого суда, никто ничего Вильяму Васильевичу не заказывал. Зато в 1991 году по завершении антиалкогольной кампании вышла его знаменитая монография «История водки». После убийства звучали и подозрения в адрес российских алкогольных кланов. Экспертиза Похлебкина могла бы «освятить» любой бренд, а отказ от нее — обернуться смертным приговором.
По словам близких, из квартиры убитого ничего не исчезло. Они утверждали, что доходами Вильяма Васильевича были только гонорары за книги и пенсия, а с издательствами он порой заключал невыгодные контракты — лишь бы книгу издали. Пастернак подтверждает: попросить гонорар для него было целым приключением, он стеснялся. Сколько дадут, за то и спасибо. К тому же Похлебкин не жалел личных денег на проекты, в которые верил. В середине 1950-х он издавал в том числе на свои средства единственный в СССР журнал о северных странах «Скандинавский сборник», а к выборам 1996-го выпустил за свой счет тот самый «Великий псевдоним».
И все же в течение нескольких десятилетий Похлебкин был востребованным автором, его книги издавались приличными тиражами. Жил он при этом скудно, на себя почти ничего не тратил. Ну не могло у него не быть накоплений. Милиция рапортовала, что до 1998-го Вильям Васильевич действительно располагал «крупными суммами денежных средств в иностранной валюте», которые были утрачены «в результате различных неудачных финансовых операций». Но вопросы остались. Тем более что дело №54264 вскоре забуксовало. Осенью 2000-го его передали очередному следователю, и выяснилось, что часть вещдоков пропала: «носки х/б черные, отчлененные руки Похлебкина В. В., 2 кожных лоскута с повреждениями; фрагмент тела грудины с повреждением на уровне 4-го ребра; фрагмент костей свода черепа из правой и левой височных областей с дырчатыми переломами». В октябре 2001-го следственные действия были прекращены из-за «не установления лица, подлежащего привлечению в качестве обвиняемого». В последующие годы появлялись петиции с требованием возобновления расследования, но тщетно.
Спустя четверть века о Вильяме Васильевиче много спорят, выходят даже книги с подзаголовком «Анти-Похлебкин». Но его вклад в то, что русская гастрономия стала частью национальной культуры, неоспорим. В подольской квартире после убийства поселился сын ученого от второго, гражданского брака Август Вильямович. Убийство ученого выбивается из ряда нераскрытых преступлений того времени. Из заключения эксперта: «…На запястье левой руки трупа обнаружены цифровые часы иностранного производства в пластмассовом корпусе на коричневом ремешке из плетеной синтетики. Часы идут, показывая время с минусом в один час относительно текущего и дату с плюсом в три дня относительно текущей». Как говорит мать Августа Евдокия Бурьева, которая познакомилась с Похлебкиным по собственной инициативе в 19 лет, Вильям Васильевич был «не такой» — со всех точек зрения.
Фото: Борис Приходько/РИА Новости
