В издательстве «Библиороссика» вышел первый русский перевод книги британского слависта Джули Куртис
«Михаил Булгаков. “Мастер и Маргарита”. Путеводитель по роману». Это подробный гид по главным загадкам этой книги: от прототипов членов МАССОЛИТа до скрытых оккультных кодов свиты Воланда, без понимания которых невозможно разобраться, почему в этой истории «рукописи не горят». «Москвич Mag» публикует фрагмент из главы, речь в которой идет о сложном для Булгакова периоде жизни, когда, несмотря на все препятствия — цензуру, аресты коллег, приступы тяжелой болезни, он ведет работу над текстом романа.
Глава 2
Жизнь Булгакова: сопротивление цензуре и создание «Мастера и Маргариты» (1929–1940)
Мысли Булгакова в течение 1928 года о печальной участи христианства в эпоху советского коммунизма явились лишь первыми зернами, ранними набросками будущего романа. Потребовалось несколько лет, чтобы на их основе возникло известное произведение.
1929 год Булгаков назвал «годом катастрофы», очевидно, подразумевая одномоментный разрушительный крах той весной всех его театральных начинаний. Однако именно в этом году в жизни писателя появился новый, созидательный элемент. Отношения Михаила и Любы утратили остроту, и супруги начали отдаляться друг от друга. В феврале 1929 года на праздничном вечере Булгаков познакомился с Еленой Сергеевной Шиловской, невероятно привлекательной замужней дамой, мамой двух мальчиков. Михаил и Елена полюбили друг друга сразу и навсегда. В роман потом будет включена явно автобиографичная фраза: «любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!» («Мастер и Маргарита», глава 13). Муж Елены Евгений Александрович Шиловский был влиятельным военным офицером в ранге начальника штаба и в тот период находился в командировке за пределами Москвы. Михаил и Елена стали неразлучны. Елена Сергеевна вспоминала одну майскую ночь 1929 года, когда Булгаков пришел и разбудил ее в три часа утра, повел к близлежащим Патриаршим прудам и, указывая на скамейку, таинственно заметил: «Здесь они увидели его в первый раз». Оттуда они отправились на странную квартиру, где двое незнакомых Елене Сергеевне мужчин потчевали пару у камина с вином и икрой. Мужчина постарше, очарованный ею, назвал ее ведьмой. Разумеется, в обстоятельствах знакомства Михаила Афанасьевича и Елены Сергеевны — главной любви всей жизни писателя — мы сразу узнаем детали истории героев «Мастера и Маргариты».
Этот положительный сдвиг в жизни, вероятно, поспособствовал тому, что Булгаков начал в некотором роде отстаивать все четыре отринутые пьесы. В июле 1929 года он пишет первое из нескольких писем Сталину и другим членам советского правительства, а также Максиму Горькому — наиболее уважаемому и авторитетному литератору того времени. Булгаков описывает ситуацию за десять лет работы в качестве писателя, рассказывает о скорбной судьбе запрещенных пьес и подвергнутой цензуре прозы, об ужасающе агрессивной и враждебной критике, с которой он сталкивался в коммунистической прессе, о конфискации личных документов ОГПУ в 1926 году и ответе на прошение о двухмесячной заграничной поездке в феврале 1928 года (заявку просто вернули без объяснений). Булгаков заключает: «К концу десятого года силы мои надломились». Не видя перспектив постановки пьес или публикации прозы в СССР, писатель просил советские власти выслать его из страны вместе с женой Любовью (видимо, на тот момент Михаил Афанасьевич не считал возможным вовлекать в такие дела Елену). 30 июля 1929 года Булгаков в другом письме добавляет: «Вся пресса направлена была к тому, чтобы прекратить мою писательскую работу, и усилия ее увенчались к концу десятилетия полным успехом: с удушающей документальной ясностью я могу сказать, что я не в силах больше существовать как писатель в СССР». Эти и другие послания, судя по всему, были встречены с некоторым сочувствием в правительственных кругах, однако Булгаков не получил на них официального ответа, возможно, в связи с отсутствием Сталина в Москве тем летом. В конце августа Булгаков пишет брату Николаю, проживавшему уже в Париже: «В случае, если мое заявление будет отклонено, игру можно считать оконченной, колоду складывать, свечи тушить… Без всякого малодушия сообщаю тебе, мой брат, что вопрос моей гибели это лишь вопрос срока, если, конечно, не произойдет чуда. Но чудеса случаются редко».
Новообретенное счастье в личной жизни, похоже, также вернуло Булгакову способность творить. В октябре 1929 года вопреки четырем запрещенным театральным проектам он взялся за новую драму. Полагая, что, возможно, его с большей вероятностью будут ставить, если он отступит от современных (читай: потенциально полемических) тем, Булгаков сел за написание произведения, время и место действия которого были далеки от современности, — биографической пьесы о Мольере, французском драматурге XVII века. Материал являл собой по сложности и изощренности композиции новый творческий вызов для МХАТ. Пьеса фокусировалась не столько на гении Мольера, сколько на сложных переплетениях его судьбы: запутанной и, возможно, скандальной любовной жизни и, превыше всего, взаимоотношениях с «Королем-солнцем» Людовиком XIV и глубоко реакционной католической церковью, которая воспринимала произведения Мольера как оскорбительные и крамольные. В этой пьесе у Булгакова впервые возникает тема взаимоотношений интеллигенции с представителями репрессивной идеологии. В январе 1930 года писатель представил новое произведение дирекции МХАТ. Текст был воспринят с восхищением. Однако в марте непримиримый Главный репертуарный комитет (Главрепертком) выдал заключение о запрете постановки пьесы. 16 января 1930 года Булгаков писал брату: «Защиты и помощи у меня нет. Совершенно трезво сообщаю: корабль мой тонет, вода идет ко мне на мостик. Нужно мужественно тонуть… Если есть какая-нибудь возможность прислать мой гонорар [за произведения, опубликованные или поставленные во Франции] <…> прошу прислать: у меня нет ни одной копейки».
Новые проблемы побудили Булгакова направить еще одно письмо Сталину, датированное 28 марта 1930 года. Это еще более длинная тирада с перечислением всех имевшихся у писателя источников тревог. Письмо было отправлено властям к 2 апреля. К тому моменту ситуация в культурной сфере стала обостряться. За предыдущий год Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП) ослабила все остальные литературные группировки, и усилившееся влияние позволило организации преследовать и запрещать публикации многих авторов, которые в предшествовавшие годы имели возможность работать в условиях относительной свободы. НЭП, начавшийся по инициативе Ленина в 1921 году и отметившийся толерантным отношением к деятелям культуры, в 1928–1929 годы уступил место восстановлению контроля центрального правительства над всеми политическими и экономическими вопросами. С этого времени Сталин, практически нейтрализовав потенциальных противников вроде Троцкого, стал устанавливать личную верховную власть над ВКП(б) и всей страной. В надежде, что вмешательство сверху как-то поможет ему обернуть колесо фортуны вспять, Булгаков, видимо, полагал, что еще было возможно и корректно направлять личные прошения Сталину. Писатель обладал достаточной храбростью для того, чтобы выражаться достаточно откровенно:
Борьба с цензурой, какая бы она ни была и при какой бы власти она ни существовала, мой писательский долг, так же как и призывы к свободе печати. Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что, если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода… М. Булгаков СТАЛ САТИРИКОМ, и как раз в то время, когда никакая настоящая (проникающая в запретные зоны) сатира в СССР абсолютно немыслима.
В письме Булгаков сообщает, что после запрета на постановку драмы о Мольере он от отчаяния уничтожил материалы по некоторым из других проектов: «Лично я, своими руками, бросил в печку черновик романа о дьяволе [выделено автором], черновик комедии и начало второго романа “Театр”». Вот что, судя по всему, произошло с первым вариантом «Мастера и Маргариты», над которым писатель работал с перерывами с 1928 года. Булгаков вновь просит о возможности покинуть страну или предоставить ему хоть какую-то работу в театре, поскольку ограничения довели его до крайне стесненного финансового положения.
Наиболее вероятно, что внешнее событие, никак не связанное с печальной ситуацией Булгакова, привело к тому, что на этот раз ответ на письмо Сталину был получен. 14 апреля 1930 года выдающийся поэт-футурист Владимир Маяковский, чье творчество было положено на алтарь служения делу большевистской революции, покончил с собой, повергнув в шок всю страну. Между передачей доведенным до отчаяния Булгаковым письма и кончиной Маяковского не прошло и полумесяца. Похороны Маяковского состоялись 17 апреля. Булгаков присутствовал при выносе гроба из дома Клуба писателей. Власти всеми силами хотели избежать дальнейших скандалов в области культуры.
Уже на следующий день, 18 апреля, Сталин лично позвонил Булгакову на домашний телефон (Алексей Варламов отмечает, что это произошло на Великую пятницу — обстоятельство, которое Булгаков, скорее всего, не мог упустить из виду. — Варламов, «Михаил Булгаков»). Во время разговора (после того как писатель оправился от изумления, вызванного невообразимым интересом главы государства к его личным делам) Сталин поинтересовался, действительно ли Булгаков хочет покинуть страну. Михаилу Афанасьевичу пришлось принимать сиюминутное решение и взвешивать риски в случае неприемлемого ответа. Писатель решился заявить, что русскому автору крайне сложно преуспеть за пределами родной страны. Он также рассказал Сталину о невозможности трудоустройства в МХАТ. Сталин предложил вновь обратиться в театр: в этот раз все должно было состояться. Он также сказал Булгакову, что им стоило бы когда-нибудь встретиться и снова все обсудить.
Это вмешательство вождя в судьбу Булгакова стало одним из самых значимых событий в жизни писателя. Во-первых, Булгаков вроде бы сам отверг предложенную ему возможность покинуть страну. По поводу этого решения он потом сожалел, особенно в свете того, что через полтора года один из его ближайших друзей, писатель Евгений Замятин, уехал в Париж. Во-вторых, после этого звонка Михаила Афанасьевича назначили на должность режиссера- ассистента в МХАТ. Эта работа наравне с аналогичными должностями обеспечивала автору базовый доход до 1936 года. В-третьих, беседа теоретически открывала перспективу дальнейшего общения напрямую со Сталиным. Однако до конца жизни, к пущему разочарованию Булгакова, ему не подвернулся такой шанс. В следующие годы он время от времени направлял письма, продолжая верить, что Иосиф Виссарионович, возможно, не знавший о беззаконном произволе, который творился от его имени, мог или захотел бы чем-то помочь ему и другим писателям. Эти чаяния, разумеется, сошли на нет с наступлением Большого террора.
Последнее десятилетие жизни Булгакова было отмечено новыми творческими занятиями, в том числе биографической драмой об Александре Пушкине и произведениями в прозе. Завершив все основные дела, писатель долгими ночами продолжал работать над редакциями «Мастера и Маргариты». Но раз за разом надежды Булгакова по поводу постановки или публикации его работ оборачивались ничем. Кроме того, душевному подъему от отношений с Еленой был неожиданно положен конец, когда ее муж потребовал, чтобы супруга прекратила встречаться с Булгаковым. С конца февраля 1931 по осень 1932 года Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна вообще не виделись. В апреле 1932 года Булгаков признавался близкому другу Павлу Попову в своем полном отчаянии:
Теперь уже всякую ночь я смотрю не вперед, а назад, потому что в будущем для себя я ничего не вижу. В прошлом же я совершил пять роковых ошибок. Не будь их <…>, сочинял бы я, не шевеля беззвучно губами на рассвете в постели, а как следует быть, за письменным столом. Но теперь уже делать нечего, ничего не вернешь.
Среди неочевидных пяти роковых «ошибок» явно значились решения не отправиться в эмиграцию по Черному морю в 1921 году и не покинуть по предложению Сталина СССР в 1930 году, а также неохотное согласие с решением Елены Сергеевны прервать отношения. Однако Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна наконец-то снова встретились 1 сентября 1932 года и признали, что просто не могли жить друг без друга. Шиловский довольно великодушно принял неизбежное. Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна поженились 4 октября 1932 года, на следующий день после его развода со второй женой. Жили они счастливо, с огромным уважением относясь друг другу. Сергей, младший сын Елены Сергеевны, поселился с ними, и Булгаков оказался любящим и заботливым отчимом. В 1934 году семья перебралась в более удобную квартиру. С сентября 1933 года Елена Сергеевна по настоянию Михаила Афанасьевича вела записи об их жизни.
Этот дневник в дальнейшем оказался бесценным источником информации о наиболее важных этапах сочинения «Мастера и Маргариты». «Сам он, после того как у него в 1926 году взяли при обыске его дневники, — дал себе слово никогда не вести дневника. Для него ужасна и непостижима мысль, что писательский дневник может быть отобран».
Дневник Елены Сергеевны также выступает сдержанной хроникой постепенно разворачивавшегося вокруг семьи сталинского Большого террора. Аресты, суды и казни образовывали огромные бреши в ближайшем кругу литературных и театральных знакомых Булгаковых. Проблема состояла уже не в том, что писателей не ставили и не печатали. Попавший в немилость автор рисковал свободой, безопасностью и даже жизнью. Так, лаконичная запись от 17 ноября 1934 года свидетельствует о визите Анны Ахматовой: «Рассказывала о горькой участи Мандельштама. Говорили о Пастернаке». Осип Мандельштам, живший в том же доме, что и Булгаковы, был арестован еще в мае 1934 года. «Преступление» поэта — сочинение эпиграммы, в которой высмеивался Сталин. Первоначальный приговор — ссылка на Беломорский канал — стал шоком для литературных кругов. В июне Борису Пастернаку неожиданно (как и Булгакову в 1930 году) позвонил Сталин. Во время разговора Пастернаку стало известно о пересмотре дела и пересылке коллеги в места не столь отдаленные, что сделало возможным его сопровождение женой Надеждой (Мандельштам успел предпринять попытку самоубийства в Чердыни). Сталин спрашивал мнение Пастернака о том, какое положение Мандельштам занимал в литературном сообществе, и Борис Леонидович до конца жизни ощущал, что недостаточно красноречиво защищал коллегу. Надежда, жена Мандельштама, знала про ноябрьский визит Ахматовой к Булгаковым: «Анна Андреевна пошла к Булгаковым и вернулась, тронутая поведением Елены Сергеевны, которая заплакала, услыхав о высылке, и буквально вывернула свои карманы». В октябре 1935 года глубоко встревоженная Ахматова вновь пришла к Булгаковым — просить уже личного совета: она собиралась писать письмо Сталину по поводу одновременных арестов ее сына Льва Гумилёва (его отец, поэт Николай Гумилёв, был расстрелян большевиками в 1921 году) и мужа Николая Пунина. Булгаков в следующие месяцы после ареста Мандельштама испытывал страх и страдал от нервных расстройств: он долгое время не мог выходить на улицу без сопровождения. Сессии гипноза облегчили состояние писателя: 22 ноября 1934 года Елена Сергеевна отмечает в дневнике, что Михаил Афанасьевич вечером пошел к другу один. До этого писатель полгода не покидал дом в одиночку.
В мае 1937 года, в период наиболее массовых арестов, Булгаков снова чувствовал себя плохо. К нему вернулся страх быть одному на улице. Жертвами арестов и увольнений в рамках ошеломительного Большого террора оказались даже некоторые из бывших неприятелей Булгакова. Среди таких был Осаф Литовский, один из самых ярых критиков писателя в официальной прессе (в «Мастере и Маргарите» он предстанет как критик Латунский, чью квартиру разнесет мстительная Маргарита). В июне 1937 года Литовский потерял пост председателя Главреперткома, а в начале сентября того же года, по всей видимости, был арестован. «Ну, уж это было бы слишком хорошо», — злорадно пишет Елена Сергеевна. Кое-кто начал замечать Булгакову, что его ситуация еще могла улучшиться. Писателю рекомендовали подать прошение о пересмотре запретов на пьесы, но уговорить его не удалось: «Никуда не пойду. Ни о чем просить не буду». В июне все того же года Булгаков отмечал, что они с женой постоянно говорили «на одну и ту же тему — о гибели моей литературной жизни. Перебрали все выходы, средства спасения нет». 5 октября 1937 года Булгаков подвел итог своих литературных свершений: «За семь последних лет я сделал 16 вещей, и все они погибли, кроме одной, а та была инсценировка Гоголя! Наивно было бы думать, что пойдет 17-я или 19-я. Работаю много, но без всякого смысла и толка. От этого нахожусь в апатии». В таких обстоятельствах настойчивая работа над вызывающе подрывным романом «Мастер и Маргарита» кажется проявлением большой силы духа.
Фото: сгенерировано в Nano Banana
В издательстве «Библиороссика» вышел первый русский перевод книги британского слависта Джули Куртис «Михаил Булгаков. “Мастер и Маргарита”. Путеводитель по роману». Это подробный гид по главным загадкам этой книги: от прототипов членов МАССОЛИТа до скрытых оккультных кодов свиты Воланда, без понимания которых невозможно разобраться, почему в этой истории «рукописи не горят». «Москвич Mag» публикует фрагмент из главы, речь в которой идет о сложном для Булгакова периоде жизни, когда, несмотря на все препятствия — цензуру, аресты коллег, приступы тяжелой болезни, он ведет работу над текстом романа. Глава 2 Жизнь Булгакова: сопротивление цензуре и создание «Мастера и Маргариты» (1929–1940) Мысли Булгакова в течение 1928 года о печальной участи христианства в эпоху советского коммунизма явились лишь первыми зернами, ранними набросками будущего романа. Потребовалось несколько лет, чтобы на их основе возникло известное произведение. 1929 год Булгаков назвал «годом катастрофы», очевидно, подразумевая одномоментный разрушительный крах той весной всех его театральных начинаний. Однако именно в этом году в жизни писателя появился новый, созидательный элемент. Отношения Михаила и Любы утратили остроту, и супруги начали отдаляться друг от друга. В феврале 1929 года на праздничном вечере Булгаков познакомился с Еленой Сергеевной Шиловской, невероятно привлекательной замужней дамой, мамой двух мальчиков. Михаил и Елена полюбили друг друга сразу и навсегда. В роман потом будет включена явно автобиографичная фраза: «любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!» («Мастер и Маргарита», глава 13). Муж Елены Евгений Александрович Шиловский был влиятельным военным офицером в ранге начальника штаба и в тот период находился в командировке за пределами Москвы. Михаил и Елена стали неразлучны. Елена Сергеевна вспоминала одну майскую ночь 1929 года, когда Булгаков пришел и разбудил ее в три часа утра, повел к близлежащим Патриаршим прудам и, указывая на скамейку, таинственно заметил: «Здесь они увидели его в первый раз». Оттуда они отправились на странную квартиру, где двое незнакомых Елене Сергеевне мужчин потчевали пару у камина с вином и икрой. Мужчина постарше, очарованный ею, назвал ее ведьмой. Разумеется, в обстоятельствах знакомства Михаила Афанасьевича и Елены Сергеевны — главной любви всей жизни писателя — мы сразу узнаем детали истории героев «Мастера и Маргариты». Этот положительный сдвиг в жизни, вероятно, поспособствовал тому, что Булгаков начал в некотором роде отстаивать все четыре отринутые пьесы. В июле 1929 года он пишет первое из нескольких писем Сталину и другим членам советского правительства, а также Максиму Горькому — наиболее уважаемому и авторитетному литератору того времени. Булгаков описывает ситуацию за десять лет работы в качестве писателя, рассказывает о скорбной судьбе запрещенных пьес и подвергнутой цензуре прозы, об ужасающе агрессивной и враждебной критике, с которой он сталкивался в коммунистической прессе, о конфискации личных документов ОГПУ в 1926 году и ответе на прошение о двухмесячной заграничной поездке в феврале 1928 года (заявку просто вернули без объяснений). Булгаков заключает: «К концу десятого года силы мои надломились». Не видя перспектив постановки пьес или публикации прозы в СССР, писатель просил советские власти выслать его из страны вместе с женой Любовью (видимо, на тот момент Михаил Афанасьевич не считал возможным вовлекать в такие дела Елену). 30 июля 1929 года Булгаков в другом письме добавляет: «Вся пресса направлена была к тому, чтобы прекратить мою писательскую работу, и усилия ее увенчались к концу десятилетия полным успехом: с удушающей документальной ясностью я могу сказать, что я не в силах больше существовать как писатель в СССР». Эти и другие послания, судя по всему, были встречены с некоторым сочувствием в правительственных кругах, однако Булгаков не получил на них официального ответа, возможно, в связи с отсутствием Сталина в Москве тем летом. В конце августа Булгаков пишет брату Николаю, проживавшему уже в Париже: «В случае, если мое заявление будет отклонено, игру можно считать оконченной, колоду складывать, свечи тушить... Без всякого малодушия сообщаю тебе, мой брат, что вопрос моей гибели это лишь вопрос срока, если, конечно, не произойдет чуда. Но чудеса случаются редко». Новообретенное счастье в личной жизни, похоже, также вернуло Булгакову способность творить. В октябре 1929 года вопреки четырем запрещенным театральным проектам он взялся за новую драму. Полагая, что, возможно, его с большей вероятностью будут ставить, если он отступит от современных (читай: потенциально полемических) тем, Булгаков сел за написание произведения, время и место действия которого были далеки от современности, — биографической пьесы о Мольере, французском драматурге XVII века. Материал являл собой по сложности и изощренности композиции новый творческий вызов для МХАТ. Пьеса фокусировалась не столько на гении Мольера, сколько на сложных переплетениях его судьбы: запутанной и, возможно, скандальной любовной жизни и, превыше всего, взаимоотношениях с «Королем-солнцем» Людовиком XIV и глубоко реакционной католической церковью, которая воспринимала произведения Мольера как оскорбительные и крамольные. В этой пьесе у Булгакова впервые возникает тема взаимоотношений интеллигенции с представителями репрессивной идеологии. В январе 1930 года писатель представил новое произведение дирекции МХАТ. Текст был воспринят с восхищением. Однако в марте непримиримый Главный репертуарный комитет (Главрепертком) выдал заключение о запрете постановки пьесы. 16 января 1930 года Булгаков писал брату: «Защиты и помощи у меня нет. Совершенно трезво сообщаю: корабль мой тонет, вода идет ко мне на мостик. Нужно мужественно тонуть... Если есть какая-нибудь возможность прислать мой гонорар [за произведения, опубликованные или поставленные во Франции] <...> прошу прислать: у меня нет ни одной копейки». Новые проблемы побудили Булгакова направить еще одно письмо Сталину, датированное 28 марта 1930 года. Это еще более длинная тирада с перечислением всех имевшихся у писателя источников тревог. Письмо было отправлено властям к 2 апреля. К тому моменту ситуация в культурной сфере стала обостряться. За предыдущий год Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП) ослабила все остальные литературные группировки, и усилившееся влияние позволило организации преследовать и запрещать публикации многих авторов, которые в предшествовавшие годы имели возможность работать в условиях относительной свободы. НЭП, начавшийся по инициативе Ленина в 1921 году и отметившийся толерантным отношением к деятелям культуры, в 1928–1929 годы уступил место восстановлению контроля центрального правительства над всеми политическими и экономическими вопросами. С этого времени Сталин, практически нейтрализовав потенциальных противников вроде Троцкого, стал устанавливать личную верховную власть над ВКП(б) и всей страной. В надежде, что вмешательство сверху как-то поможет ему обернуть колесо фортуны вспять, Булгаков, видимо, полагал, что еще было возможно и корректно направлять личные прошения Сталину. Писатель обладал достаточной храбростью для того, чтобы выражаться достаточно откровенно: Борьба с цензурой, какая бы она ни была и при какой бы власти она ни существовала, мой писательский долг, так же как и призывы к свободе печати. Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что, если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода... М. Булгаков СТАЛ САТИРИКОМ, и как раз в то время, когда никакая настоящая (проникающая в запретные зоны) сатира в СССР абсолютно немыслима. В письме Булгаков сообщает, что после запрета на постановку драмы о Мольере он от отчаяния уничтожил материалы по некоторым из других проектов: «Лично я, своими руками, бросил в печку черновик романа о дьяволе [выделено автором], черновик комедии и начало второго романа “Театр”». Вот что, судя по всему, произошло с первым вариантом «Мастера и Маргариты», над которым писатель работал с перерывами с 1928 года. Булгаков вновь просит о возможности покинуть страну или предоставить ему хоть какую-то работу в театре, поскольку ограничения довели его до крайне стесненного финансового положения. Наиболее вероятно, что внешнее событие, никак не связанное с печальной ситуацией Булгакова, привело к тому, что на этот раз ответ на письмо Сталину был получен. 14 апреля 1930 года выдающийся поэт-футурист Владимир Маяковский, чье творчество было положено на алтарь служения делу большевистской революции, покончил с собой, повергнув в шок всю страну. Между передачей доведенным до отчаяния Булгаковым письма и кончиной Маяковского не прошло и полумесяца. Похороны Маяковского состоялись 17 апреля. Булгаков присутствовал при выносе гроба из дома Клуба писателей. Власти всеми силами хотели избежать дальнейших скандалов в области культуры. Уже на следующий день, 18 апреля, Сталин лично позвонил Булгакову на домашний телефон (Алексей Варламов отмечает, что это произошло на Великую пятницу — обстоятельство, которое Булгаков, скорее всего, не мог упустить из виду. — Варламов, «Михаил Булгаков»). Во время разговора (после того как писатель оправился от изумления, вызванного невообразимым интересом главы государства к его личным делам) Сталин поинтересовался, действительно ли Булгаков хочет покинуть страну. Михаилу Афанасьевичу пришлось принимать сиюминутное решение и взвешивать риски в случае неприемлемого ответа. Писатель решился заявить, что русскому автору крайне сложно преуспеть за пределами родной страны. Он также рассказал Сталину о невозможности трудоустройства в МХАТ. Сталин предложил вновь обратиться в театр: в этот раз все должно было состояться. Он также сказал Булгакову, что им стоило бы когда-нибудь встретиться и снова все обсудить. Это вмешательство вождя в судьбу Булгакова стало одним из самых значимых событий в жизни писателя. Во-первых, Булгаков вроде бы сам отверг предложенную ему возможность покинуть страну. По поводу этого решения он потом сожалел, особенно в свете того, что через полтора года один из его ближайших друзей, писатель Евгений Замятин, уехал в Париж. Во-вторых, после этого звонка Михаила Афанасьевича назначили на должность режиссера- ассистента в МХАТ. Эта работа наравне с аналогичными должностями обеспечивала автору базовый доход до 1936 года. В-третьих, беседа теоретически открывала перспективу дальнейшего общения напрямую со Сталиным. Однако до конца жизни, к пущему разочарованию Булгакова, ему не подвернулся такой шанс. В следующие годы он время от времени направлял письма, продолжая верить, что Иосиф Виссарионович, возможно, не знавший о беззаконном произволе, который творился от его имени, мог или захотел бы чем-то помочь ему и другим писателям. Эти чаяния, разумеется, сошли на нет с наступлением Большого террора. Последнее десятилетие жизни Булгакова было отмечено новыми творческими занятиями, в том числе биографической драмой об Александре Пушкине и произведениями в прозе. Завершив все основные дела, писатель долгими ночами продолжал работать над редакциями «Мастера и Маргариты». Но раз за разом надежды Булгакова по поводу постановки или публикации его работ оборачивались ничем. Кроме того, душевному подъему от отношений с Еленой был неожиданно положен конец, когда ее муж потребовал, чтобы супруга прекратила встречаться с Булгаковым. С конца февраля 1931 по осень 1932 года Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна вообще не виделись. В апреле 1932 года Булгаков признавался близкому другу Павлу Попову в своем полном отчаянии: Теперь уже всякую ночь я смотрю не вперед, а назад, потому что в будущем для себя я ничего не вижу. В прошлом же я совершил пять роковых ошибок. Не будь их <...>, сочинял бы я, не шевеля беззвучно губами на рассвете в постели, а как следует быть, за письменным столом. Но теперь уже делать нечего, ничего не вернешь. Среди неочевидных пяти роковых «ошибок» явно значились решения не отправиться в эмиграцию по Черному морю в 1921 году и не покинуть по предложению Сталина СССР в 1930 году, а также неохотное согласие с решением Елены Сергеевны прервать отношения. Однако Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна наконец-то снова встретились 1 сентября 1932 года и признали, что просто не могли жить друг без друга. Шиловский довольно великодушно принял неизбежное. Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна поженились 4 октября 1932 года, на следующий день после его развода со второй женой. Жили они счастливо, с огромным уважением относясь друг другу. Сергей, младший сын Елены Сергеевны, поселился с ними, и Булгаков оказался любящим и заботливым отчимом. В 1934 году семья перебралась в более удобную квартиру. С сентября 1933 года Елена Сергеевна по настоянию Михаила Афанасьевича вела записи об их жизни. Этот дневник в дальнейшем оказался бесценным источником информации о наиболее важных этапах сочинения «Мастера и Маргариты». «Сам он, после того как у него в 1926 году взяли при обыске его дневники, — дал себе слово никогда не вести дневника. Для него ужасна и непостижима мысль, что писательский дневник может быть отобран». Дневник Елены Сергеевны также выступает сдержанной хроникой постепенно разворачивавшегося вокруг семьи сталинского Большого террора. Аресты, суды и казни образовывали огромные бреши в ближайшем кругу литературных и театральных знакомых Булгаковых. Проблема состояла уже не в том, что писателей не ставили и не печатали. Попавший в немилость автор рисковал свободой, безопасностью и даже жизнью. Так, лаконичная запись от 17 ноября 1934 года свидетельствует о визите Анны Ахматовой: «Рассказывала о горькой участи Мандельштама. Говорили о Пастернаке». Осип Мандельштам, живший в том же доме, что и Булгаковы, был арестован еще в мае 1934 года. «Преступление» поэта — сочинение эпиграммы, в которой высмеивался Сталин. Первоначальный приговор — ссылка на Беломорский канал — стал шоком для литературных кругов. В июне Борису Пастернаку неожиданно (как и Булгакову в 1930 году) позвонил Сталин. Во время разговора Пастернаку стало известно о пересмотре дела и пересылке коллеги в места не столь отдаленные, что сделало возможным его сопровождение женой Надеждой (Мандельштам успел предпринять попытку самоубийства в Чердыни). Сталин спрашивал мнение Пастернака о том, какое положение Мандельштам занимал в литературном сообществе, и Борис Леонидович до конца жизни ощущал, что недостаточно красноречиво защищал коллегу. Надежда, жена Мандельштама, знала про ноябрьский визит Ахматовой к Булгаковым: «Анна Андреевна пошла к Булгаковым и вернулась, тронутая поведением Елены Сергеевны, которая заплакала, услыхав о высылке, и буквально вывернула свои карманы». В октябре 1935 года глубоко встревоженная Ахматова вновь пришла к Булгаковым — просить уже личного совета: она собиралась писать письмо Сталину по поводу одновременных арестов ее сына Льва Гумилёва (его отец, поэт Николай Гумилёв, был расстрелян большевиками в 1921 году) и мужа Николая Пунина. Булгаков в следующие месяцы после ареста Мандельштама испытывал страх и страдал от нервных расстройств: он долгое время не мог выходить на улицу без сопровождения. Сессии гипноза облегчили состояние писателя: 22 ноября 1934 года Елена Сергеевна отмечает в дневнике, что Михаил Афанасьевич вечером пошел к другу один. До этого писатель полгода не покидал дом в одиночку. В мае 1937 года, в период наиболее массовых арестов, Булгаков снова чувствовал себя плохо. К нему вернулся страх быть одному на улице. Жертвами арестов и увольнений в рамках ошеломительного Большого террора оказались даже некоторые из бывших неприятелей Булгакова. Среди таких был Осаф Литовский, один из самых ярых критиков писателя в официальной прессе (в «Мастере и Маргарите» он предстанет как критик Латунский, чью квартиру разнесет мстительная Маргарита). В июне 1937 года Литовский потерял пост председателя Главреперткома, а в начале сентября того же года, по всей видимости, был арестован. «Ну, уж это было бы слишком хорошо», — злорадно пишет Елена Сергеевна. Кое-кто начал замечать Булгакову, что его ситуация еще могла улучшиться. Писателю рекомендовали подать прошение о пересмотре запретов на пьесы, но уговорить его не удалось: «Никуда не пойду. Ни о чем просить не буду». В июне все того же года Булгаков отмечал, что они с женой постоянно говорили «на одну и ту же тему — о гибели моей литературной жизни. Перебрали все выходы, средства спасения нет». 5 октября 1937 года Булгаков подвел итог своих литературных свершений: «За семь последних лет я сделал 16 вещей, и все они погибли, кроме одной, а та была инсценировка Гоголя! Наивно было бы думать, что пойдет 17-я или 19-я. Работаю много, но без всякого смысла и толка. От этого нахожусь в апатии». В таких обстоятельствах настойчивая работа над вызывающе подрывным романом «Мастер и Маргарита» кажется проявлением большой силы духа. Фото: сгенерировано в Nano Banana
