130 лет назад на Ходынском поле произошла смертельная давка, в которой погибли 1400 человек
Двадцатишестилетний сын Александра III взошел на российский престол еще в ноябре 1894 года, сразу после смерти отца. Официальную коронацию Николай II решил отложить на полтора года из-за траура. Коронационные мероприятия, которые по традиции проходили в Москве, начались только 18 (6 по старому стилю) мая 1896 года. На 30 мая были назначены народные гулянья на Ходынском поле. Император приготовил своим подданным щедрые подарки: 30 тыс. ведер пива, 10 тыс. ведер медовухи, а еще 400 тыс. царских гостинцев. Гостинцы представляли собой увязанный в красивый платок кулечек, где лежали памятная кружка с вензелями императора, 200 граммов колбасы, вяземский пряник, филипповская сайка и пакет с конфетами, орехами и черносливом. Из-за этих-то гостинцев все и случилось.
Ходынка в те годы представляла собой большую пустошь на самой окраине Москвы. Там устраивали праздники, добывали песок и периодически проводили учения Московского гарнизона. Именно поэтому все поле было изрыто рвами и карьерами. Самый большой овраг с отвесными стенами и неровным бугристым дном составлял в ширину примерно 70 метров и 200 метров в длину. Он тянулся прямо от Петербургского шоссе через поле. Деревянные павильоны для раздачи гостинцев возвели как раз возле этого оврага. Еще несколько десятков балаганов поставили по периметру поля — там должны были наливать медовуху и пиво. Предполагалось, что к началу мероприятия, то есть к 11 часам утра, народ потянется от шоссе к павильонам с гостинцами, получит подарки и пойдет культурно гулять на поле. Но все получилось не так.
Сценарий организаторов был нарушен еще накануне. Прослышав о щедрых царских дарах, в Москву из окрестных сел потянулись тысячи людей. Ночевали прямо на поле, устроившись в удобном овражке. Гулять начали уже ночью. Многие прихватили с собой выпивку, все жгли костры, пили и пели песни. Настроение у народа было самое праздничное. К рассвету подошли и москвичи. Все пространство вокруг ларьков с подарками было плотно забито людской массой. Народ все прибывал и напирал сзади. По подсчетам полиции, ранним утром 30 мая на поле уже собрались около полумиллиона человек. Порядок охраняли 1800 полицейских и солдаты гарнизона.
Внезапно около шести утра по толпе пронесся слух, что буфетчики, не дожидаясь начала праздника, раздают гостинцы своим. Народ, с ночи подогретый водкой, кинулся в наступление. Тут и началась давка. Хуже всего пришлось тем, кто оказался запертым во рву позади ларьков. В этом овраге, быстро превратившемся в общую могилу, в то утро оказался Владимир Гиляровский. Он уцелел чудом. Благодаря ему мы теперь знаем, как это было. «Там впереди, около будок, по ту сторону рва, вой ужаса, — вспоминал Гиляровский. — К глиняной вертикальной стене обрыва, выше роста человека, прижали тех, кто первый устремился к будкам. Прижали, а толпа сзади все плотнее и плотнее набивала ров, который образовал сплошную, спрессованную массу воющих людей. Кое-где выталкивали наверх детей, и они ползли по головам и плечам народа на простор. Остальные были неподвижны: колыхались все вместе, отдельных движений нет. Иного вдруг поднимет толпой, плечи видно, значит, ноги его на весу, не чуют земли… Вот она, смерть неминучая! И какая! Снизу лезли на насыпь, стаскивали стоящих на ней, те падали на головы спаянных ниже, кусались, грызлись. Сверху снова падали, снова лезли, чтобы упасть; третий, четвертый слой на головы стоящих».
Другой русский писатель Федор Сологуб наблюдал за происходящим со стороны поля. «Резались ножами, чтобы проложить дорогу, и убитых толкали под ноги, — вспоминал он. — Иногда убийца падал на убитого, и оба никли под ногами. Толпа впереди продавливалась в узкие проходы между деревянными шалашами. Оттуда слышались вопли, визги, стоны. Мелькали шапки и клочья одежды, почему-то взлетевшие наверх. Чья-то русая голова несколько раз стукнулась об острый угол балагана, поникла, понеслась порывом вперед и вдруг исчезла. Казалось, что между балаганами теснятся все более и более высокие люди. Странно было видеть головы наравне с крышей балагана. Шли по телам поверженных».
Полицейские беспомощно метались вокруг и ничего не могли поделать. Офицеры гарнизона, стоявшие в оцеплении, быстрее сориентировались и стали кидать в толпу подарки. Это спасло многие жизни. Но даже выбравшиеся из давки часто могли дойти только до ближайших кустов. Люди умирали от так называемой компрессионной асфиксии, их кости и грудную клетку просто перемалывали в давке.
По официальным данным, в то утро погибли 1389 человек (по неофициальным — более 4000), еще более 1300 были искалечены. Николай II узнал о случившемся только в 10.30. Многие советовали ему отменить все праздничные мероприятия, но царь, хоть и был расстроен, велел продолжать. В два часа дня он приехал на Ходынское поле. К этому времени все трупы были уже убраны. «Собственно, там ничего не было, — писал он в дневнике, — смотрели из павильона на громадную толпу, окружавшую эстраду, на которой музыка все время играла гимн и “Славься”».
Потом был прием делегаций с поздравлениями, обед у императрицы-матери и поздним вечером бал у французского посланника. Говорили, что царь ехать туда не хотел, но Париж остро нуждался в дружбе с Россией, и посланник уговорил его величество. Сам Николай II, однако, тяжело переживал случившееся, пожертвовав пострадавшим 80 тыс. рублей и тысячу бутылок мадеры.
Сообщить о трагедии на Ходынке разрешили только одной газете — «Русским ведомостям», но и их тираж потом попытались арестовать. Публика волновалась, царем были недовольны. Закрыл тему обер-прокурор Святейшего синода Константин Победоносцев: «Народа никто не давил — он сам давился, а публичное признание ошибки, совершенной членом императорской фамилии, равносильно умалению монархического принципа».
Впрочем, как выяснилось позже, символическую точку в этой истории поставил не Победоносцев, а поэт Константин Бальмонт. В 1906 году он написал пророческое стихотворение «Наш царь», в котором были такие строки: «Кто начал царствовать — Ходынкой, / Тот кончит — встав на эшафот».
Фото: pastvu.com
