Это мой город: Сергей Ястржембский

19.08.2026

10 мин. чтения

Как моя семья оказалась в Москве…

Для этого мы должны вспомнить моего прадеда по папе Станислава Ястржембского, шляхтича из Гродненской губернии Российской империи, который продал свое поместье в Гродно и в конце XIX века оказался в Москве. Он был служащим в частной компании, выпускавшей табачную продукцию в Москве, нашел себе жену среди православных, будучи католиком. В то время Русская православная церковь разрешала подобные смешанные браки. Так с конца XIX века папина линия обосновалась в Москве, семья жила в доходном доме в Хамовниках.

Я вырос…

В Марьиной Роще, недалеко от Института инженеров транспорта и театра Советской армии. Это была квартира, которую получил мой дед Иван Николаевич Виноградов, летчик эскадрильи царской армии, который воевал на Западном фронте в Галиции, где несколько раз был сбит. Был награжден различными орденами. После свержения монархии он оказался в Москве и стал инструктором в летном клубе.

В мае 1918 года ему как летчику с большим стажем было поручено пролететь над Красной площадью и сбросить листовки на манифестантов. Когда он подлетел к Красной площади, у него забарахлил мотор, машина стала стремительно снижаться. Он сумел ее вытянуть через Красную площадь, через Москву-реку и опустился на крышу дома, на месте которого потом построили кинотеатр «Ударник». В очередной раз он сломал ногу, но таким образом спас людей, которые были на Красной площади. Потом оказалось, что это была диверсия — в бензобак подсыпали сахар. Благодаря его мастерству не пострадали вожди большевиков, включая Ленина, который также был на трибуне. За что в знак благодарности правительство наградило его многокомнатной квартирой в Марьиной Роще.

Но в 1930-е годы он впал в немилость из-за того, что выступал против гонений на Русскую православную церковь, против ареста священников и закрытия храмов. Несколько раз его арестовывали на короткий срок, но каждый раз освобождали благодаря заступничеству его учеников-летчиков, среди которых были Герои Советского Союза, известные по спасению челюскинцев. Квартиру же превратили в коммунальную, подселив несколько семей. И к 1953 году, году моего рождения, там, не считая нас, жило еще три семьи. Так что коммунальную жизнь я представляю себе отлично.

Там же, на улице Достоевского, я учился в 18-й спецшколе с углубленным изучением французского языка. Много лет спустя, уже в 1989 году, когда я вернулся из Чехословакии после работы в журнале «Проблемы мира социализма», получил квартиру как раз на этой же улице. И из ее окон была видна школа, где я когда-то учился. Так что район не отпускал меня долгое время.

Адреса моей юности…

Метро «Войковская», Большая Академическая улица и Коптевский рынок — там были квартиры, которые получил мой отец. И мы переехали из коммуналки сперва в двухкомнатную, а потом в трехкомнатную.

Важное место для меня — Старый Арбат, «Парк культуры», МГИМО.

В конце 1970-х я работал на Садовой-Кудринской в Академии общественных наук, откуда и уехал в Прагу почти на восемь лет.

Моя заграница…

Самая первая командировка, еще в институте, после третьего курса, у меня была в Польшу. Я был комиссаром строительного отряда в Варшаве, где мы строили то, что называлось Центром здравья детска, то есть Центром детского здоровья. Вслед за Польшей был Бенилюкс. Существовали комсомольские тургруппы, я тогда сотрудничал с Центральным комитетом ВЛКСМ, Комитетом молодежных организаций СССР, который занимался политическими связями с молодежными организациями. Был одним из переводчиков, которых использовали для молодежных политических контактов. Потом Португалия, куда я часто ездил, ведь моя диссертация была посвящена португальской революции. И я там бывал с 1976 по 1980 год.

А еще была незабываемая поездка переводчиком на фестиваль молодежи и студентов на Кубу. Шли на Кубу на пароходе «Леонид Собинов», где были человек восемьсот иностранцев, в основном коммунистическая и социалистическая молодежь из латиноамериканских стран. Это было очень яркое путешествие.

Перестроечная Москва…

Я вернулся в бурлящую Москву в 1989 году, в последний период политической биографии Горбачева и начало восхождения Ельцина. Из Праги меня перевели в международный отдел ЦК КПСС. На моих глазах КПСС с каждым месяцем, каждой неделей и каждым днем теряла свои позиции. Мне удалось побывать на митинге в «Лужниках», который проводился в поддержку Бориса Ельцина. Туда меня как раз посылали, потому что я занимался социал-демократией, а ее идеи тогда были очень популярны.

Своими глазами я видел снос памятника Дзержинскому ночью, когда на площади гигантским краном снимали с постамента эту махину. Что я чувствовал? К счастью, машина репрессий жестко не коснулась активно моей семьи, но при виде падающего Дзержинского я ощутил момент смены исторического времени на циферблате российской истории.

Кстати, обстрел Белого дома предстал для меня совсем иначе, чем для многих москвичей. В этот день я улетал в Словакию, куда меня назначили послом Российской Федерации. Именно в этот день я парковал машину в районе Красной Пресни, где меня забирала мидовская машина, чтобы отвезти в Шереметьево. И мы с трудом пробились сквозь различные военные блокпосты.

Вновь я вернулся в Москву в 1996 году, чтобы до сентября 1998 года работать в команде Бориса Николаевича Ельцина. Москвы я тогда не видел, эти два года пролетели как один день и одна ночь из-за интенсивности политического календаря, нагрузок, которые легли на меня как на пресс-секретаря и замглавы президентской администрации. Время проскочило в мгновение ока, я даже не помню, как мои дети росли в это время. Тогда мы переехали на Садовую-Кудринскую, но я жил, что называется, от зари до зари на работе. Ночевал с пейджером в руках, ожидая вызова в любую секунду.

Зато могу рассказать про свой кабинет в Кремле, тем более что у меня есть фотоальбом «Кремль известный и неизвестный». В моем большом, просторном, удобном кабинете проводились планерки с участием пула кремлевских журналистов. В этом кабинете кипела бурная жизнь.

Пресс-служба пыталась очеловечивать Кремль, чтобы в глазах людей он не был недосягаемой бюрократической машиной. Так, мы придумали акцию «Золотое перо России», чтобы каждый год награждать лучших журналистов России. И эта идея тогда очень понравилась Ельцину. Потом эта премия, к сожалению, потихоньку умерла.

Однажды нам в голову пришла идея подарить Борису Николаевичу его большой неофициальный портрет. Естественно, у него не было времени позировать, поэтому мы пригласили народного художника Владимира Соковнина и предложили ему на выбор несколько неофициальных фото. Он выбрал замечательный кадр, где Ельцин сидит в белом свитере вполоборота, а сзади все зелено — лес и поляна. И Володя написал замечательный портрет, который очень понравился президенту.

В 1998–1999-м я работал вице-премьером правительства Москвы по персональному приглашению Юрия Михайловича Лужкова, отвечал за международные и межрегиональные связи Москвы. Лужков сам по себе был исключительно самобытным, талантливым, энергичным и цельным человеком. Я к нему отношусь с глубоким уважением и человеческой симпатией. Познакомились мы, когда я был послом России в Словакии, а он несколько раз приезжал туда отдыхать на горнолыжном курорте или с рабочими визитами. И я его сопровождал. У нас возникли взаимная симпатия и уважение.

Я всегда считал, что Москва сделала большой шаг вперед как современный мегаполис именно при Юрии Михайловиче. Основные стратегические направления развития города были заложены при нем. Скажем, восстановление Храма Христа Спасителя. Можно по-разному относиться к этому, как в свое время не все восприняли Эйфелеву башню. Но возможно ли сегодня представить себе Париж без нее?

Так и этот храм, на мой взгляд, безусловное украшение Москвы. И это абсолютная заслуга Лужкова.

Далее создание микрорайона «Москва-Сити», его заложили и стали строить тоже при Лужкове. При нем как при известном любителе футбола, тенниса и горных лыж появились различные спортивные сооружения. Он очень много сделал для поддержки театров — краем глаза я наблюдал, как часто к нему обращались руководители различных музеев и театров, и мало кто слышал отказ. Он был человеком сумасшедшей энергетики и — да! — пасечником, что только подчеркивает его многозадачность.

Уже долгое время я живу…

Не в Москве, а в районе старого Каширского шоссе. Моя работа в Кремле потребовала большого внимания к здоровью и восстановлению сил, потому что степень напряжения была запредельная, а в Москве было очень тяжело восстанавливаться, особенно засыпать, когда под окнами гудело Садовое кольцо. Сначала я переехал на государственную дачу на Рублевке, а потом уже построил свой дом.

Тем не менее я считаю, что Москва — один из самых удобных городов мира в современном понимании: доступность огромного количества культурных центров, прекрасная сеть ресторанов, мощная сфера услуг, когда все что угодно можно заказать по телефону.

В Москве меня раздражает…

Не буду оригинальным — пробки. Это совершенно очевидно и, думаю, напрягает всех и каждого. Отсутствие парковочных мест в центре. А еще то, что случилось с Тверской, то, к чему привел запрет на остановку на ней. Улицу сделали полумертвой. В советские и первые постсоветские годы она жила совершенно другой жизнью. Не понимаю, как мэрия не может осознать, что главная улица столицы должна жить такой же насыщенной жизнью, как различные переулки и улочки вокруг нее. На Тверской уже даже помещения пустуют, улица стала нежизнеспособной.

А еще не нравится нарочитая праздничность Москвы, которая стала частью облика города. Абсолютно естественно, что бульвары утопают в огнях в преддверии Нового года и Рождества, в эти моменты хочется ощущать особую атмосферу. Но не постоянно же все обвешивать искрящейся мишурой!

Москвичи отличаются от жителей других городов…

Прежде всего скоростью жизни. В силу бешеной аритмии города москвич вынужден приспосабливаться к этой тахикардии, становясь другим: более оперативным в принятии решений, умеющим преодолевать ежедневные вызовы. Москвичи в хорошем смысле приучены к высоким стандартам комфорта. А еще у москвича выше потребность в культурных событиях и их качестве, потому что мы избалованы различными перформансами, в городе происходит много интересных премьер и событий. Такая включенность все равно автоматически повышает вкус, делает его более тонким.

Моя новая книга «Практики аборигенных народов. Пятьдесят историй за кадром»…

Это скорее блокнот путевых заметок и наблюдений, сдобренных большим количеством фотографий, которые я делал во время съемок своих документальных фильмов. В книге представлен практически весь мир, все континенты так точно. Упор сделан на жизнь племен, народов и малых этносов, которые сопротивляются процессам глобализации. Пытаются сохранять свою идентичность, используя для этого традиции, ценности, свой культурный код. Мне удалось быть свидетелем и участником многих обрядов и ритуалов, о чем я рассказываю в книге.

Конечно, были и племена-недотроги — очень замкнутые и закрытые. Одно из таких было найдено в буддистском Непале. Там мы познакомились с племенем кочевников рауте, которое до нас еще никто не снимал, потому что они никого не подпускали. Главная особенность племени состоит в том, что они являются охотниками на обезьян, из которых готовят лакомства. Король был глух к моим уговорам, не хотел брать деньги для племени. «Если я разрешу тебе съемку, — говорил он, — то буду проклят нашими богами и предками, на мне закончится род, и племя исчезнет». Аргументы, конечно, серьезные, тем не менее я не хотел уезжать с пустыми руками.

Выяснилось, что внутри племени есть оппозиция к королю — ничто человеческое им не чуждо. Нашлась группа из 10–12 оппозиционеров, у каждого из них были материальные интересы: один хотел кроссовки, другой часы, третий — фитнес-браслет. Не знаю как, но они убедили его показать нам охоту на обезьян. При этом процесс приготовления их мяса все-таки остался в секрете.

Конечно, все племена знают о существовании большого мира, сейчас это сложно сохранить в тайне, потому что система Wi-Fi разрушает любые границы. Да и многие племена работают в связке с белым человеком, чтобы улучшить свое благосостояние.

Когда в дождевых лесах Камеруна мы охотились вместе с пигмеями бака, выяснилось, что они немного говорят по-французски, потому что польские миссионеры-католики когда-то там работали. Естественно, я начал интересоваться их представлениями о большом мире и услышал, что они знают такие страны, как Камерун, Польша и… Китай. «Почему именно Китай?» — удивился я. Оказалось, что одну компанию по лесозаготовкам купили именно китайцы, о чем узнали пигмеи. Тем не менее про США и Россию они услышали впервые.

Этой книгой я хочу пробудить интерес читателей, особенно молодых, к этим малоизведанным мирам. Показать, насколько разнообразны наша планета и населяющие ее народы. Книга приглашает ознакомиться с традициями, ритуалами и обрядами, которые, к сожалению, исчезнут. Такова жестокая цена прогресса и глобализации.

Фото: из личного архива Сергея Ястржембского

О своем деде, который предотвратил диверсию на Красной площади, о том, что чувствовал, когда сносили памятник Дзержинскому, о кабинете в Кремле, неофициальном портрете, который понравился президенту, а также о том, как Москва развивалась при Лужкове. Как моя семья оказалась в Москве… Для этого мы должны вспомнить моего прадеда по папе Станислава Ястржембского, шляхтича из Гродненской губернии Российской империи, который продал свое поместье в Гродно и в конце XIX века оказался в Москве. Он был служащим в частной компании, выпускавшей табачную продукцию в Москве, нашел себе жену среди православных, будучи католиком. В то время Русская православная церковь разрешала подобные смешанные браки. Так с конца XIX века папина линия обосновалась в Москве, семья жила в доходном доме в Хамовниках. Я вырос… В Марьиной Роще, недалеко от Института инженеров транспорта и театра Советской армии. Это была квартира, которую получил мой дед Иван Николаевич Виноградов, летчик эскадрильи царской армии, который воевал на Западном фронте в Галиции, где несколько раз был сбит. Был награжден различными орденами. После свержения монархии он оказался в Москве и стал инструктором в летном клубе. В мае 1918 года ему как летчику с большим стажем было поручено пролететь над Красной площадью и сбросить листовки на манифестантов. Когда он подлетел к Красной площади, у него забарахлил мотор, машина стала стремительно снижаться. Он сумел ее вытянуть через Красную площадь, через Москву-реку и опустился на крышу дома, на месте которого потом построили кинотеатр «Ударник». В очередной раз он сломал ногу, но таким образом спас людей, которые были на Красной площади. Потом оказалось, что это была диверсия — в бензобак подсыпали сахар. Благодаря его мастерству не пострадали вожди большевиков, включая Ленина, который также был на трибуне. За что в знак благодарности правительство наградило его многокомнатной квартирой в Марьиной Роще. Но в 1930-е годы он впал в немилость из-за того, что выступал против гонений на Русскую православную церковь, против ареста священников и закрытия храмов. Несколько раз его арестовывали на короткий срок, но каждый раз освобождали благодаря заступничеству его учеников-летчиков, среди которых были Герои Советского Союза, известные по спасению челюскинцев. Квартиру же превратили в коммунальную, подселив несколько семей. И к 1953 году, году моего рождения, там, не считая нас, жило еще три семьи. Так что коммунальную жизнь я представляю себе отлично. Там же, на улице Достоевского, я учился в 18-й спецшколе с углубленным изучением французского языка. Много лет спустя, уже в 1989 году, когда я вернулся из Чехословакии после работы в журнале «Проблемы мира социализма», получил квартиру как раз на этой же улице. И из ее окон была видна школа, где я когда-то учился. Так что район не отпускал меня долгое время. Адреса моей юности… Метро «Войковская», Большая Академическая улица и Коптевский рынок — там были квартиры, которые получил мой отец. И мы переехали из коммуналки сперва в двухкомнатную, а потом в трехкомнатную. Важное место для меня — Старый Арбат, «Парк культуры», МГИМО. В конце 1970-х я работал на Садовой-Кудринской в Академии общественных наук, откуда и уехал в Прагу почти на восемь лет. Моя заграница… Самая первая командировка, еще в институте, после третьего курса, у меня была в Польшу. Я был комиссаром строительного отряда в Варшаве, где мы строили то, что называлось Центром здравья детска, то есть Центром детского здоровья. Вслед за Польшей был Бенилюкс. Существовали комсомольские тургруппы, я тогда сотрудничал с Центральным комитетом ВЛКСМ, Комитетом молодежных организаций СССР, который занимался политическими связями с молодежными организациями. Был одним из переводчиков, которых использовали для молодежных политических контактов. Потом Португалия, куда я часто ездил, ведь моя диссертация была посвящена португальской революции. И я там бывал с 1976 по 1980 год. А еще была незабываемая поездка переводчиком на фестиваль молодежи и студентов на Кубу. Шли на Кубу на пароходе «Леонид Собинов», где были человек восемьсот иностранцев, в основном коммунистическая и социалистическая молодежь из латиноамериканских стран. Это было очень яркое путешествие. Перестроечная Москва… Я вернулся в бурлящую Москву в 1989 году, в последний период политической биографии Горбачева и начало восхождения Ельцина. Из Праги меня перевели в международный отдел ЦК КПСС. На моих глазах КПСС с каждым месяцем, каждой неделей и каждым днем теряла свои позиции. Мне удалось побывать на митинге в «Лужниках», который проводился в поддержку Бориса Ельцина. Туда меня как раз посылали, потому что я занимался социал-демократией, а ее идеи тогда были очень популярны. Своими глазами я видел снос памятника Дзержинскому ночью, когда на площади гигантским краном снимали с постамента эту махину. Что я чувствовал? К счастью, машина репрессий жестко не коснулась активно моей семьи, но при виде падающего Дзержинского я ощутил момент смены исторического времени на циферблате российской истории. Кстати, обстрел Белого дома предстал для меня совсем иначе, чем для многих москвичей. В этот день я улетал в Словакию, куда меня назначили послом Российской Федерации. Именно в этот день я парковал машину в районе Красной Пресни, где меня забирала мидовская машина, чтобы отвезти в Шереметьево. И мы с трудом пробились сквозь различные военные блокпосты. Вновь я вернулся в Москву в 1996 году, чтобы до сентября 1998 года работать в команде Бориса Николаевича Ельцина. Москвы я тогда не видел, эти два года пролетели как один день и одна ночь из-за интенсивности политического календаря, нагрузок, которые легли на меня как на пресс-секретаря и замглавы президентской администрации. Время проскочило в мгновение ока, я даже не помню, как мои дети росли в это время. Тогда мы переехали на Садовую-Кудринскую, но я жил, что называется, от зари до зари на работе. Ночевал с пейджером в руках, ожидая вызова в любую секунду. Зато могу рассказать про свой кабинет в Кремле, тем более что у меня есть фотоальбом «Кремль известный и неизвестный». В моем большом, просторном, удобном кабинете проводились планерки с участием пула кремлевских журналистов. В этом кабинете кипела бурная жизнь. Пресс-служба пыталась очеловечивать Кремль, чтобы в глазах людей он не был недосягаемой бюрократической машиной. Так, мы придумали акцию «Золотое перо России», чтобы каждый год награждать лучших журналистов России. И эта идея тогда очень понравилась Ельцину. Потом эта премия, к сожалению, потихоньку умерла. Однажды нам в голову пришла идея подарить Борису Николаевичу его большой неофициальный портрет. Естественно, у него не было времени позировать, поэтому мы пригласили народного художника Владимира Соковнина и предложили ему на выбор несколько неофициальных фото. Он выбрал замечательный кадр, где Ельцин сидит в белом свитере вполоборота, а сзади все зелено — лес и поляна. И Володя написал замечательный портрет, который очень понравился президенту. В 1998–1999-м я работал вице-премьером правительства Москвы по персональному приглашению Юрия Михайловича Лужкова, отвечал за международные и межрегиональные связи Москвы. Лужков сам по себе был исключительно самобытным, талантливым, энергичным и цельным человеком. Я к нему отношусь с глубоким уважением и человеческой симпатией. Познакомились мы, когда я был послом России в Словакии, а он несколько раз приезжал туда отдыхать на горнолыжном курорте или с рабочими визитами. И я его сопровождал. У нас возникли взаимная симпатия и уважение. Я всегда считал, что Москва сделала большой шаг вперед как современный мегаполис именно при Юрии Михайловиче. Основные стратегические направления развития города были заложены при нем. Скажем, восстановление Храма Христа Спасителя. Можно по-разному относиться к этому, как в свое время не все восприняли Эйфелеву башню. Но возможно ли сегодня представить себе Париж без нее? Так и этот храм, на мой взгляд, безусловное украшение Москвы. И это абсолютная заслуга Лужкова. Далее создание микрорайона «Москва-Сити», его заложили и стали строить тоже при Лужкове. При нем как при известном любителе футбола, тенниса и горных лыж появились различные спортивные сооружения. Он очень много сделал для поддержки театров — краем глаза я наблюдал, как часто к нему обращались руководители различных музеев и театров, и мало кто слышал отказ. Он был человеком сумасшедшей энергетики и — да! — пасечником, что только подчеркивает его многозадачность. Уже долгое время я живу… Не в Москве, а в районе старого Каширского шоссе. Моя работа в Кремле потребовала большого внимания к здоровью и восстановлению сил, потому что степень напряжения была запредельная, а в Москве было очень тяжело восстанавливаться, особенно засыпать, когда под окнами гудело Садовое кольцо. Сначала я переехал на государственную дачу на Рублевке, а потом уже построил свой дом. Тем не менее я считаю, что Москва — один из самых удобных городов мира в современном понимании: доступность огромного количества культурных центров, прекрасная сеть ресторанов, мощная сфера услуг, когда все что угодно можно заказать по телефону. В Москве меня раздражает… Не буду оригинальным — пробки. Это совершенно очевидно и, думаю, напрягает всех и каждого. Отсутствие парковочных мест в центре. А еще то, что случилось с Тверской, то, к чему привел запрет на остановку на ней. Улицу сделали полумертвой. В советские и первые постсоветские годы она жила совершенно другой жизнью. Не понимаю, как мэрия не может осознать, что главная улица столицы должна жить такой же насыщенной жизнью, как различные переулки и улочки вокруг нее. На Тверской уже даже помещения пустуют, улица стала нежизнеспособной. А еще не нравится нарочитая праздничность Москвы, которая стала частью облика города. Абсолютно естественно, что бульвары утопают в огнях в преддверии Нового года и Рождества, в эти моменты хочется ощущать особую атмосферу. Но не постоянно же все обвешивать искрящейся мишурой! Москвичи отличаются от жителей других городов… Прежде всего скоростью жизни. В силу бешеной аритмии города москвич вынужден приспосабливаться к этой тахикардии, становясь другим: более оперативным в принятии решений, умеющим преодолевать ежедневные вызовы. Москвичи в хорошем смысле приучены к высоким стандартам комфорта. А еще у москвича выше потребность в культурных событиях и их качестве, потому что мы избалованы различными перформансами, в городе происходит много интересных премьер и событий. Такая включенность все равно автоматически повышает вкус, делает его более тонким. Моя новая книга «Практики аборигенных народов. Пятьдесят историй за кадром»... Это скорее блокнот путевых заметок и наблюдений, сдобренных большим количеством фотографий, которые я делал во время съемок своих документальных фильмов. В книге представлен практически весь мир, все континенты так точно. Упор сделан на жизнь племен, народов и малых этносов, которые сопротивляются процессам глобализации. Пытаются сохранять свою идентичность, используя для этого традиции, ценности, свой культурный код. Мне удалось быть свидетелем и участником многих обрядов и ритуалов, о чем я рассказываю в книге. Конечно, были и племена-недотроги — очень замкнутые и закрытые. Одно из таких было найдено в буддистском Непале. Там мы познакомились с племенем кочевников рауте, которое до нас еще никто не снимал, потому что они никого не подпускали. Главная особенность племени состоит в том, что они являются охотниками на обезьян, из которых готовят лакомства. Король был глух к моим уговорам, не хотел брать деньги для племени. «Если я разрешу тебе съемку, — говорил он, — то буду проклят нашими богами и предками, на мне закончится род, и племя исчезнет». Аргументы, конечно, серьезные, тем не менее я не хотел уезжать с пустыми руками. Выяснилось, что внутри племени есть оппозиция к королю — ничто человеческое им не чуждо. Нашлась группа из 10–12 оппозиционеров, у каждого из них были материальные интересы: один хотел кроссовки, другой часы, третий — фитнес-браслет. Не знаю как, но они убедили его показать нам охоту на обезьян. При этом процесс приготовления их мяса все-таки остался в секрете. Конечно, все племена знают о существовании большого мира, сейчас это сложно сохранить в тайне, потому что система Wi-Fi разрушает любые границы. Да и многие племена работают в связке с белым человеком, чтобы улучшить свое благосостояние. Когда в дождевых лесах Камеруна мы охотились вместе с пигмеями бака, выяснилось, что они немного говорят по-французски, потому что польские миссионеры-католики когда-то там работали. Естественно, я начал интересоваться их представлениями о большом мире и услышал, что они знают такие страны, как Камерун, Польша и… Китай. «Почему именно Китай?» — удивился я. Оказалось, что одну компанию по лесозаготовкам купили именно китайцы, о чем узнали пигмеи. Тем не менее про США и Россию они услышали впервые. Этой книгой я хочу пробудить интерес читателей, особенно молодых, к этим малоизведанным мирам. Показать, насколько разнообразны наша планета и населяющие ее народы. Книга приглашает ознакомиться с традициями, ритуалами и обрядами, которые, к сожалению, исчезнут. Такова жестокая цена прогресса и глобализации. Фото: из личного архива Сергея Ястржембского

Сергей Ястржембский Это мой город