search Поиск Вход
, 12 мин. на чтение

«Голая Дина глядела в зеркало на самые большие сиськи в городе» — отрывок из сборника «Пьяные птицы, веселые волки»

, 12 мин. на чтение
«Голая Дина глядела в зеркало на самые большие сиськи в городе» — отрывок из сборника «Пьяные птицы, веселые волки»

В июле «Редакция Елены Шубиной» выпускает новый сборник рассказов Евгения Бабушкина — лауреата премий «Дебют», «Звездный билет» и премии Дмитрия Горчева за короткую прозу. В «Пьяных птицах» собраны рассказы о чудаках, живущих в том числе и в закоулках Москвы. «Москвич Mag» публикует два ярких рассказа, вошедших в книгу — «Самые большие сиськи в городе» и «Московская азбука».

«Самые большие сиськи в городе»

Тот, кто прячется в языке и в мясе, разделил нас на мужчин и женщин. Средняя школа сто одиннадцать, конец детства. Вчера все были одинаковые, ткни и плюнь, и жили на каникулах, не думая о телах. Но тут сентябрь, физра, спортзал, и у одной девчонки под футболкой что-то оказалось. Не грудь ещё, пустяк, но все заметили, все смотрели туда, на эту штуку. Дина Дорогина. Я помнил её целую жизнь, а потом нашёл её, взрослую тётку, и вот сказка.

— Привет, Дорогина.
— Привет, Бабушкин. Ты как?
— Женат. Писатель. Ты?
— Привяжи себе два кирпича и попробуй уснуть.
— Что?
— Больно бегать. Больно прыгать. Невозможно спать. Лямки лифчика убивают.

Год за годом грудь росла, у всех росла, а у Дорогиной быстрее. Девчонки в туалете врали про любовь, курили над разбитым унитазом, хохотали по-взрослому. Но без неё. Она была другой породы. К тому же у неё любовь уже была, один перспективный мальчик увёл её за гараж, разрисованный свастиками, потрогал под футболкой, кончил в землю и уехал с родителями качать газ куда-то невыносимо далеко.

— Писатель? Правда? Что пишешь?
— Тебя. Я давно собирался.
— Да. Ну слушай. На такое трудно найти одежду. В наших магазинах всё на пожилых коров. Чехлы для танка, прощай, молодость.
— Ещё.
— Смотрят в метро. Но это мелочь. Тут другое. Трудно…  в пространстве.
— Внутренние ощущения от себя не совпадают с внешними?
— Хорошо сказал.

А я всегда хорошо говорил. Я уже в школе решил быть писателем. Но думал только о грудях. Мы были голодные и гнилые, нас мерила медсестра: рост, вес, клетка. Было важно, как экзамен. Даже парни надували грудь, хвастались объёмом. Я шёл последним и подглядел в журнале, сколько там у девчонок в сантиметрах. До сих пор помню те цифры. У Дорогиной уже тогда была трёхзначная.

— Вот ещё запиши: время. Мне хотелось маленькую, лёгкую, каменную, неподвижную грудь. Чтобы навсегда. Чтобы не предала, не изменилась. А моя сегодня ближе к земле, чем вчера. Время, Бабушкин. Время!

Что-то где-то с кем-то, бесплодные пьянки о жизни и много хреновой работы, и как-то разом пролетело много лет, и внезапно взрослая Дорогина встретила мальчика Даню, который был заика, потому что воевал. Они сели в кафе, и каждый спрятался за пивом.

— Расскажи о войне.
— Там небо высокое. Говорят по-другому. Зима поздно. А ещё там везде конопля растёт. Мы там дули неделями. От этого з-з-забываешь слова. Вот я держу нож. И не п-помню, как называется.
— Ты убивал людей?
— И не помню, как называется. Однажды принесли парня без рук, без ног и без г-г-г-г.
— Можешь потрогать мои сиськи.
— Спасибо.

Тот, кто улыбается мёртвым и живым, придумал, что живые врозь несчастны, а мёртвым ок. Даня и Дина стали снимать квартиру. Даня был задуман шаром, раздобрел в тепле, глаза заплыли и сочились нежностью. На тысячи километров стояла весна, и однажды утром голая Дина глядела в зеркало на самые большие сиськи в городе.

— Давай взвесим их.
— Не надо. Я люблю тебя всю.
— Встану на весы, а их положу тебе на ладони. Потом встану на весы целиком. Потом вычтем.
— Н-н-не надо.
— Почему?
— Тебе трудно. Не смотрят в глаза. П-п-похотливо трогают в троллейбусе. Я правильно сказал? П-похотливо. Ты такая умная и грустная, а всем нужны только они.
— Дурак. Дурак ты с толстыми руками.

Тот, кто придумал кошачий нос и тёплое море, не придумывал кошельков и будильников. Я двоечник и немного знаю, но это знаю точно. Дорогину не брали на работу. Никуда не брали. Как тогда, в школе. Надевала некрасивое, тёмное, широкое, но что-то такое было даже в глазах, что женщины — отвергали, а женщины — везде.

Мальчик Даня пошёл в охранники, куда ему ещё с войны. Он смотрел, как люди входят, покупают и выходят. Выпив, кончал заикаться и начинал кричать, что убил одиннадцать человек, но мне потом Дорогина сказала, что одного на самом деле. Ещё он думал — кто-то ляпнул на войне, — что всех спасёт любовь.

— Я л-л-л…
— Вот рюмка.
— Я люблю тебя, сука. Всю. До последнего куска. Я убью за тебя… и всё такое прочее.

Посередине фразы он протрезвел и испугался.

А она заплакала от непонимания и набрала номер, в котором было семь единиц.

— Ты-то понял меня, Бабушкин?
— Наверно. Тот, кто назначил нас животными, распорядился, что мужчину едят целиком, а женщину подают кусками.
— Это в сказке. А в жизни?
— А в жизни я боялся выходить из дома, и целоваться, и танцевать. И отрастил себе вместо этого рассказы. А ты отрастила сиськи. И ты теперь они, ты в них, потому что все на них пялились.
— Ты тоже пялишься.

Семь единиц — это доставка девочек на дом. Так их называют — девочки, но чаще это тётки из окрестных городов, где трудно. Проституткой тоже трудно: страшная конкуренция и все одинаковые. Ну, так везде на свете. Но тут-то Дорогиной повезло, тут-то её проклятие стало фишкой. И если кто звонил и мялся — хочу, вы знаете, с огромными, ну это, — звали её.

Дане она сказала, что менеджером в одном проекте. Он так и не догадался. Он не поэтому избил её, а без видимых причин. Не знаю, стало ли ему легче, но, когда он шёл по лестнице с кровавыми кулаками, он напевал, точнее, мычал.

— Привет, Дорогина. Сказка почти закончена.
— Я думала, всё только начинается.
— Все так думают.
— А поймут, что это я?
— Нет. Я изменил имя. Тебя будут звать Дина Дорогина.
— Красиво!
— Да. У меня личный вопрос, не для сказки.
— Да?
— Ты всё время слегка улыбаешься. Тебе хорошо?
— Мне бывший парень выбил зуб, и ещё меня мнут за деньги. Хорошо ли мне? Ну, в общем, да, нормально. Мог бы и убить. Могла бы и кассиршей.
— Спасибо. Прости, что всё так устроено, я бы устроил иначе.
— Ничего. Можешь потрогать мои сиськи.
— Спасибо.

В сказке я придумал, что Даня к ней вернулся, извинился и заплакал, потому что вместе проще быть кусками.

А в жизни было так:

— Если что, — сказала она, — телефон знаешь.

Но я не позвоню. Я не люблю большие.

«Московская азбука»

А. Ад. Тут — говорят — ад. Врут: никто не горит, не корчится. Ни миллион Александров. Ни полмиллиона Анастасий.

Б. Бар. Некоторые приходят в бар. Приходят, ну и ждут: что-то будет, может быть, но вряд ли. Чудо, драка, любовь. Что-то будет, может быть, но вряд ли. Музыка не та. Совсем. Не такая. Белла тоже любила бары: приходила, ну и ждала.

В. Всё. Владимир пил дома, думая, что это его спасёт. Да, Владимир пил дома, он был изобретатель. Смешивал водку с водкой, выходило ничего. Собутыльники его закончились давно, он садился лицом к стене, закуривал, смешивал и говорил. «Вчера. Две. В одно лицо сделал. Одну. Сел. Выпил, скучно, мля, вторую, всё».

Г. Гол. Георгий, чтоб не умереть, играл в футбол. С гаражом, как правило: пнёт — а мяч обратно, пнёт — обратно. Ещё он перед зеркалом искал морщины, пятна, щупал живот. Тело своё любил, ничего не пил, не курил, не тратил, боялся времени. Однажды гараж снесли, и, глядя на голую землю, — «гол» сказал Георгий, Георгий сказал «гол».

Д. Дом. Хорошо, когда умирает мама. Это дом. Или папа. Тоже дом. Бабушка. Дом. Если ближний, дом вам, иначе дом не добыть. А у дальних свои потомки, и дом им. Вот здешние и ждут чужой смерти. Целую жизнь. И нездешние ждут чужой смерти. Целую жизнь. Но одна мама здесь выгодней, чем пять мам там. Дмитрий стоял у гроба и думал, как ему повезло.

Е. Ещё. Егор купил метлу, совок и бритву для прыщавых щёк. Чистил всё вокруг, скрёб, царапал, стирал как мог, украшал среду, подозревая, что всё-таки он не на «Е», а на «А». То есть в аду.

Ж. Жом. Жанна придумала есть жом. Пощупала ноги, пощупала зад, поплакала, почесала глаза. В журнале писали, что надо есть жом, похудеешь сразу. Но не написали, что он для скота вообще-то, зараза. Жанна всё продала и купила жома. Тонну свекольного, гранулированного жома. Кухня вся в жоме, коридор в жоме, всё вообще в нём. И теперь живут вдвоём девушка и жом. Тонна жома и толстая заплаканная девушка.

З. Зоб. А Зинаида пила из-под крана, и вырос зоб. Ела с пола, и выросло. Вот это самое выросло. Зоб. Огромный зоб. Брали врачи и прятали деньги, хихикали и не давали надежд — это был какой-то самый-самый злостный зоб. Наконец назвали сумму, чтоб резать. Но Зинаида пропала, никто не заметил куда. А потом из квартиры запахло чем-то неправильным и бесполезным. Так она и сидела на кухне, с ножом, в этом самом, в зобе, да, в зобе, да, в зобе, да, в зобе, да.

И. Ил. У Ивана были рыбы, он их любил. Тесно тут, не погуляешь тут, даже если ты человек. А рыбы удобны, с ними не надо гулять. Но ты умрёшь медленно, если ты человек. А если ты рыба, то быстренько кверху пузом, и ну вонять. Иван подержал своих рыб в морозилке, хоронить повёз. Ехал долго, а пригороды не кончались. А рыбы таяли: в морозилке-то не такой уж мороз. А дома остался ил. А пригороды не кончались.

Й. Йод. Помогает от зоба, и, говорят, от него встаёт. Йод. Надо, чтоб всюду был. И другие вещества. И йод. Надо, чтоб всюду был. И другие вещества. Человек с редким именем Йозеф ходил по магазинам, дёргал ртом и спрашивал, содержится ли тут йод. Ему говорили: мужчина, вы тупой? Вы тупой, мужчина? Вот вам белки, жиры, углеводы, вот вам клетчатка и клейковина. А он такой: тварь, заглохни. Поговори ещё мне тут. Заглохни. Поговори. Есть тут йод? Будет ли он у меня внутри?

К. Кот. Сначала глазки и хвостик, потом он сразу огромный и срёт. В еду, одежду, технику. В только что купленную посуду. Ухмыляется, издевается, срёт повсюду. Прыгает со шкафа и срёт в прыжке. Жизнь зато занята. Жизнь зато сложилась. Вот Каринэ и взяла четырёх котов одного за другим.

Л. Люк. А один — Леонидом звали — упал в люк. Тоже вот пошёл за кошачьим кормом, в люк провалился и там застрял. Потому что ел мало йода и мало жома, лежал на боку, во рту и в заду ковырял, грустил от себя и совсем разжирел. Итак, пошёл, упал, торчит он, стало быть, из люка — помогите, мол, люк, мол, люди, мол, помогите, суки. А все идут мимо, думают — ну дурак. Сутки он так проторчал. Сутки. Сверху люди, снизу мрак. Сверху люди, снизу мрак.

М. Медь. Михаилу некого было любить и не на кого смотреть. Он решил завести питомца: кристалл медного купороса. Повесил нитку в стакан с раствором, прищурился и стал ждать. Сначала не было ничего, потом вырос маленький, синий. Потом пришла к нему одна, вся такая из плавных линий, но в драном лифчике. И случайно разбила стакан с питомцем. Михаил собрал осколки, выбрал покрупней — дно оказалось — и этим дном стал ковыряться в ней. Стал ковырять ей лицо и тело. Та убежала, уползла, улетела, а он сел на пол, на кровь и купорос, прищурился и стал ждать.

Н. Нож. Ножом-то поудобней, подумал Николай.

О. Ось. Маленькой Ольге сказали, что у Земли есть ось. А у меня? Ну конечно (и мама тыкала в позвонки). Потом она выросла, Ольга, и её перестали брать на руки. Потом все совсем устали — что ты вертишься, мол, надоела, мля. И Ольга тогда ложилась на пол и представляла, что она Земля. И что вот это на ней не синяки и прыщики, а города. И что она вертится, вертится, и не остановится никогда.

П. План. Главное, чтобы был план. Вот у Павла что-то такое было, он на это всегда намекал. Запасной, говорил, вариантик. Кое-что, говорил, про запас. Так подмигивал он, суетился, по пьянкам скакал. Вот пидарас, говорили. Вот пидарас. Но однажды что-то у него лопнуло в голове. И он лёг на месте, город приняв за кровать. Подошли к нему — пьяный, что ли, валяется на траве? Сваливать, прошептал Павел. Сва-ли-вать.

Р. Ритм. Некоторые думают, что есть ритм. Ищут какие-то сходства, какую-то последовательность во всём, искренне думают, будто рифмуется то да сё. Вот и Раиса искала ритм, даже в студию пошла танцевать, дрыгала там ногами, но что-то у неё не выходило, ну то есть вообще. Плакала каждую ночь, кособокая дура, думала, тьфу, ну и пусть. Сволочи все, шептала, тыкала в стену горячий лоб. А сердце в ушах отдавалось, и это был такой хруст, будто пьяный упал в сугроб. Будто пьяный упал в сугроб.

С. Сон. Софья тоже никак не могла уснуть и думала про патиссон. Купила, не купила? Ну, купила, ну купила. А надо или не надо? Ну, не надо, нет, не надо. А зачем тогда купила? Ну, купила, раз купила. Но, наверное, хороший. Должен быть хорошим.

Т. Тон. Тимур купил штаны и много лет искал к штанам пальто. В тон чтобы было к штанам пальто. В тон чтобы было к штанам пальто. В тон чтобы было к штанам пальто. В тон чтобы было к штанам пальто.

У. Ус. У Ульяны вырос ус. Ну не то чтобы ус, а такой огромный волос. Вырос прямо на щеке у Ульяны. У неё и так не очень с мужиками было, а тут он, ус, фу, гадость, он, ус. Но она не удаляла, ничего не трогала, всё боялась, вырастет что-нибудь похуже. И она тогда совсем неприятной станет. Станет ей тогда совсем невозможно жить.

Ф. Флот. У Фёдора дедушка был капитан, а папа пилот. А сам он вырос какой-то мелкий, какой-то тупой совсем. Работал то здесь то там, что-то водил, воровал, ненадолго сел. Но от папы был дом, а в доме ванна. И Фёдор пускал в неё корабли. Сделанные из хлеба, бумаги, бутылок и всякой фигни. Это мой флот, говорил Фёдор. Да, это мой флот. Полный вперёд, говорил Фёдор. Полный вперёд.

Х. Хром. Можно всё им украсить, чтоб было, как аэродром. Вот один человек, кажется Харитон или как-то так, заработал тем, что сидел в духоте и чужие деньги считал. Он хромированный кран купил, хромированный душ, он покрыл покрывало хромом, при помощи хрома ел еду. Звал друзей посмотреть на роскошь, но никто не шёл, справедливо считая его мудаком. Да, никто не шёл, Харитон тоже стал делать вид, что ни с кем не знаком. И теперь живут вдвоём Харитон и хром. Тонна хрома и обеспеченный, стареющий мужчина.

Ц. Царь. Тоже вот один ходил, говорил, что царь. Да какой ты царь, говорили ему, а он: а вот такой. А вот моё царство — и показывал царство рукой. Вот это вот всё он показывал. Вот это вот всё. И люди смеялись, и было похоже, будто ревёт осёл. А этот мужик даже имя себе сменил и стал по паспорту Царь. И очень плохое фото. И глупая такая фамилия.

Ч. Чек. Чарли работал рекламой, хотя учили их всех на врачей. Он в коричневой кепке приехал за счастьем, не догадываясь, что зря. Так стоял он, работал негром, то есть самим собой, долго стоял. Рекламировал голых людей, стоял на льду. Вечером стало ещё холодней, и Чарли сказал на своём языке — где я, в каком я городе и году? Взял пива, потом ещё и ещё, потом вдруг начал душить кассиршу, что-то подумав на её счёт. Чек, он кричал, ты не пробила мне чек, чек. Все удивились — пришёл такой человек и чирикает человек.

Ш. Шум. Шура давно научился не реагировать на шум.

Щ. Щуп. Я так жесток к этим людям, что никогда себя не прощу. Вот человек по фамилии Щербаков был одинок бесконечно и что-то такое нашёл. Это щуп, Щербаков, сказали ему. Щуп, Щербаков, для геологов, проверять, что там под нами. Но под нами и нет ничего — хоть по горло заройся в землю, а всё города. И тогда он поставил щуп в угол, поставил он в угол его тогда, бабу привёл, положил её на пол, стал её целовать, об неё тереться, а та ха-ха, хи-хи. А он её этим щупом. В полиции не знали, что написать, и написали почти стихи. Большое, мол, и окровавленное сверло, одна штука.

Ы. Ы. Ыыыыыы. Ыыы! Ы!!

Э. Эхо. А воздух тут вязок. Ничто никому не ответит, кричи не кричи. Один вот родился в горах, Эдуард, и ему стало тихо и больно, он-то горы любил, а вокруг одни кирпичи. Вначале визжал на улицах, но тихие люди кривили рожи, считая его дикарём. Тогда Эдуард затаился тоже. Перестал хохотать и прыгать, сложил губы в трубку и тихо в них дул. И однажды побрился, разделся, повесил штаны на стул, что-то там подумал, сломал стул, порвал штаны, сломал стол, выбросил всё из комнаты и частично сорвал обои. Встал среди полуголых стен и закричал. И эхо ответило.

Ю. Юг. Тут пересадка, тут все хотят на юг. И Юлия тоже хотела. И муж её, Юрий, хотел. Там кормят, купают, не трогают. Там вообще нормально. Типа царствия небесного. Но без царя и без небес.

Я. Я. Я, я, я. Я тут это вот тоже вот ага. Я тут это вот и вот моя нога. Господи хороший, а вот и весь я. Выбери меня. А выбери меня. Вытяни меня.