«Культура — это система табу, а искусство — то, что преодолевает эти запреты» — Михаил Швыдкой

30.09.2026

12 мин. чтения

В 1997 году вы возглавили телеканал «Культура», через год встали у руля ВГТРК, а еще через два года заняли кресло министра культуры страны.

На самом деле с телевидением связана вся моя жизнь. Впервые я попал туда студентом ГИТИСа еще в 1967 году. Мы ходили на практику на Четвертую программу Центрального телевидения. Телецентра «Останкино» тогда практически не было: его только-только вводили, и мы сидели в строительных вагончиках около ТТЦ и ходили на субботники. Четвертая программа была образовательной и просветительской, там подобралась потрясающая редакция. Мой телевизионный дебют состоялся именно здесь. Мне заказали образовательную пьесу о французском классицизме, Корнеле и Расине. Вместе с вахтанговским режиссером Олегом Лебеновским мы написали пьесу «Рыцарский турнир», и ее сыграли великолепные вахтанговские артисты. На солидный гонорар от телеспектакля я купил шикарный финский костюм и портативную пишущую машинку, которая и сегодня стоит у меня дома. После такого невозможно было не влюбиться в телевидение.

Потом мы делали с Борисом Покровским знаменитые «Театральные встречи», я вел программу «Театральная афиша», снимал документальный фильм о Синявском и Даниэле, о Донатасе Банионисе, делал совместную картину с Валерием Фокиным о режиссере Питере Бруке. В конце 1989 года делал большую ленту о немецком режиссере Петере Штайне, его «Три сестры» в 1980-х покорили Москву. А в 1988 году, когда на 90-летие МХАТа Николай Губенко пригласил в Москву опального Юрия Любимова, мы, прикрываясь съемками юбилея Художественного театра, сняли фильм «Частное приглашение» о первом возвращении Любимова в СССР.

В конце 1990-х я работал заместителем министра культуры, и у Николая Сванидзе, который тогда возглавлял ВГТРК, созрела идея создания отдельного канала об искусстве. Я пришел к нему и прямо сказал: «Николай Карлович, по ряду причин я хочу уходить из министерства. Если будете искать руководителя нового канала, имейте меня в виду». В общем, мы сделали телеканал «Культура».

Но уже в мае 1998 года Борис Ельцин подписал указ о создании холдинга Единого производственно-технологического комплекса (сокращенно звучало для русского уха не очень — ЕПТК ВГТРК) и назначил меня председателем.

Передо мной стояла практически непосильная задача объединить в одну компанию все региональные телерадиокомпании, «РИА Новости», технический центр. Это была такая махина, где работали 53 тыс. человек. И к началу 2000 года мы этот холдинг собрали.

Время было дикое, шла волна сепаратизма. Федеральный канал «Россия» в регионах попросту глушили. В Татарстане эфир перекрывали на десять часов, в Башкортостане терпеть не могли центральные новости и публицистику, отрубали на восемь часов. Это были политические демарши местных властей. А в других местах трансляцию прикрывали обычные бандиты, потому что на кону стоял жирный кусок регионального рекламного рынка. Мы сутками мотались по всей стране на самолетах, выстраивая сеть вещания заново. Когда мы спорили с моим первым замом Лесиным (он позже стал министром печати и массовых коммуникаций), Михаил Юрьевич в запале кричал: «Вы дождетесь, что вас сошлют работать министром культуры». Для меня это звучало как страшная кара. Но в 2000 году меня все-таки назначили, хотя я отбивался всеми силами: после четырех лет в кресле замминистра мне было все понятно, скучно и возвращаться не хотелось совершенно.

А чем плох пост министра культуры?

Бюджет министерства в конце 1990-х годов был ничтожным. Эти цифры сегодня даже стыдно назвать вслух. Министерство культуры вообще никогда не было богатым, это только в последние лет десять более или менее встало на ноги. А тогда денег не было совсем. И я понял: чтобы выжить, мне нужно работать лицом. Так появилось на телевидении ток-шоу «Культурная революция». Шаг был на грани фола, но он сработал. Когда тебя узнают не министры-коллеги, а сотрудники финансовых департаментов, определяющие бюджетные росписи, жить становится заметно легче. Не то чтобы они шли на грубые нарушения, но чисто по-человечески, когда они делили бюджетные транши, им было неловко отбирать у меня последние копейки.

Чем фигура министра культуры на Западе отличается от фигуры российского руководителя?

В разных странах все устроено по-разному. В Европе министры культуры сплошь и рядом чисто политические назначенцы. Например, мой добрый товарищ Никола Селакович, нынешний министр культуры Сербии, до этого работал министром иностранных дел. Он очень интеллигентный, глубокий человек, прекрасно знающий культуру, но базово пришел из большой политики.

В Германии единого поста министра культуры не существовало вплоть до 1999 года, когда при канцелярии федерального канцлера учредили должность уполномоченного по вопросам культуры и коммуникаций. Первым этот пост занял Михаэль Науманн (известный немецкий государственный деятель, журналист и издатель. — «Москвич Mag»), который фактически выполнял функции министра. В России министр культуры обязан быть выходцем из профессиональной среды. Я не могу назвать себя профессионалом в музыке, но как устроены изнутри театр и телевидение, понимаю досконально. При этом министр обязан быть хорошим, грамотным бюрократом, понимающим механику работы всей государственной машины.

Что бы вы сделали, если бы вновь оказались в министерском кресле?

Чур меня. Зачем вы мне зла желаете? Но, если бы меня спросили о стратегических приоритетах культурной политики, я бы назвал базовые вещи, не зависящие от персоналий. Первое и самое фундаментальное — это сохранение системы художественного образования. Наша система непрерывного образования, когда ребенка начинают учить с пяти лет и ведут через спецшколу в консерваторию, уникальна. В 1990-е годы отечественные педагоги разлетелись по всему миру: в Китай, Южную Корею, Японию, США. Отсюда феноменальный взлет китайских пианистов и корейских струнников. У страны сильнейшие позиции в академическом рисунке и живописи: у нас учат профессионально владеть ремеслом. Второй момент — сбережение культурного наследия, чего бы это ни стоило. И третий — нащупать тонкий баланс между традицией и развитием, особенно в мультимедийной сфере и кинематографе.

Любая культура — это масштабная система запретов и табу, как светских, так и религиозных. А искусство — это то, что преодолевает запреты и раздвигает границы. Люди боятся неопределенности и хотят привычного. Когда зрители приходят в театр и кричат: «Это не Чехов!» или «Это не Островский!», они на самом деле апеллируют не к авторам, а к спектаклю тридцатилетней давности, на который их водили родители. Зритель любит, чтобы его удивляли знакомым. Найти в этом баланс — вечная драма любого руководителя в культуре.

Вы всегда хотели заниматься театром?

Нет. Я учился в специализированном математическом классе 195-й школы Краснопресненского района. Мы проходили практику на секретном предприятии, где стояли огромные ЭВМ первого поколения. У меня до сих пор есть официальное свидетельство «оператор счетно-решающих машин».

После школы собирался поступать на физфак МГУ. Но в одиннадцатом классе увлекся театром. В ГИТИСе вступительные туры начинались раньше, чем в университете, и я подумал: попробую, срежусь, пойду на физфак. Но неожиданно для себя поступил с первого захода.

Знание точных наук вам в жизни пригодилось?

Математический фундамент гуманитарию жизненно необходим. Особенно когда в наш обиход стремительно входят нейросети, но и гуманитарная картина мира точно так же необходима естественникам и технарям. Альберт Эйнштейн признавался, что романы Достоевского дали ему куда больше Гаусса. В 1990-е годы я читал курс лекций о русской культуре в Массачусетском технологическом институте (MIT). Там около 15% учебной программы технических специалистов отводилось философии, искусству и литературе, потому что это развивает внутренний мир исследователя.

Как на ТВ найти баланс между высоким и низменными вкусами масс?

Непросто, публика противоречива. В публичном поле люди всегда хотят казаться умнее и образованнее, чем в повседневности. Когда запускался канал «Культура», вещание шло всего на пару десятков городов. Но люди в городах, где нашей кнопки физически не существовало, на голубом глазу заявляли, что смотрят исключительно «Культуру». В 1998 году после дефолта на ВГТРК не было денег совсем, поэтому к ноябрьским праздникам и Новому году мы тупо вернулись к классическому формату «Голубого огонька» и… получили мешки возмущенных писем, мол, сколько можно показывать одних и тех же, опять Пугачева и Кобзон. На следующий год их убрали, и те же самые зрители завалили нас письмами, что это издевательство, как можно в новогоднюю ночь без Пугачевой и Кобзона.

Конечно, ТВ-канал «Культура» жизненно необходим как камертон, задающий планку, но не надо строить иллюзий: симфонический оркестр никогда не соберет стадион «Лужники», как рок-группа. Телевидение — это массовый экран, ток-шоу, а не защита диссертации. Нашу передачу «Жизнь прекрасна» (российское музыкальное телевизионное ток-шоу, выходившее на экранах с 2002 по 2008 год. — «Москвич Mag»), которую мы вели с Леной Перовой, знали миллионы. Меня на колхозных рынках узнавали продавщицы подсолнечного масла, но они никогда не станут смотреть академическую программу «Агора».

Философ Василий Розанов писал: «В России была всегда великая литература и скверная жизнь. Я хотел бы, чтобы жизнь стала великой, и тогда литература может отступить на второй план». Мы стремимся к тому, чтобы и жизнь была достойной, и культура великой. Но соревнование с жизнью — вещь непростая.

Пятнадцать лет назад вы основали Московский театр мюзикла, как устроена экономика этого проекта?

Действительно, пятнадцать лет назад вместе с Давидом Смелянским и Александром Поповым мы создали крупнейший частный театр в России. С нами сегодня сотрудничают 350 человек, а зал в здании кинотеатра «Россия» насчитывает 1664 места. Думаю, главное, что нам удалось доказать, что театр может успешно жить на оригинальном национальном материале. «Принцесса цирка» была радикально переписана, и дочь Имре Кальмана признала эту версию удачной. А на рок-оперу Андрея Кончаловского «Преступление и наказание» на музыку Эдуарда Артемьева со стихами Алексея Кортнева и Юрия Ряшенцева ломится молодежь. Слышал, как девушка на выходе говорила парню: «Я же говорила, что это веселее, чем роман!» Наша задача — заряжать людей ощущением счастья.

Театр у нас практически семейный: я — гендиректор, а моя жена Марина Швыдкая — арт-директор, и все ресурсы мы вкладываем в наши спектакли. Экономически мы устроены вопреки канонам бродвейского проката. На Бродвее выпускают одно название и прокатывают его годами, пока не иссякнет поток туристов. Если бы без остановки крутили одну «Принцессу цирка» (ее сыграли более 800 раз), театр жил бы безбедно. Но мы осознанно содержим репертуар на двенадцать названий. Из-за этого около двух месяцев за сезон уходит на перемонтажи сложнейших декораций, что создает финансовую брешь. Полномасштабный мюзикл — дорогое удовольствие, он стоит как полнометражный фильм — от 180 млн до 220 млн рублей. Вытягивать экономику помогают наши партнеры.

Работа в одном театре с супругой — это скорее плюс или минус?

В МИДе, где мы сейчас беседуем, долго действовал запрет на совместную службу супругов в одном загранучреждении. Со временем дипломатическая практика доказала: если между супругами нет прямого административного подчинения, общая профессиональная среда лишь укрепляет брак. Мы с женой вместе полвека. Мой главный совет: никогда не скандалить. Семейный скандал — это тупая и бессмысленная трата сил. Нужно всегда быть готовым к компромиссу.

Какими премьерами открывается новый сезон театра?

5 сентября мы выпустили молодежный мюзикл «Плакса» по мотивам сериала на СТС совместно с Национальной Медиа Группой и компанией «Руки Вверх!» Сергея Жукова. В главной роли — его дочь Ника. Сергей Жуков — феномен, он сегодня собирает стадионы. На такое способны только он и Баста. «Плакса» о том, как музыка помогает преодолеть душевный раздрай. А 26 сентября прошла премьера «Аленького цветочка» на музыку Артема Пыся в постановке Марины Швыдкой. Это масштабная семейная история о победе любви над смертью. Для меня это еще и личная память: в 1952 году четырехлетним ребенком в театре Пушкина я так испугался Чудовища, что закричал на весь зал, и маме пришлось вывести меня на улицу. На нашем спектакле никто пугаться не будет: это светлая, визуально роскошная постановка.

Что с проектом нового здания Театра мюзикла в саду «Эрмитаж»?

Проект полностью готов и согласован надзорными инстанциями. Осенью мы рассчитываем выйти на строительную площадку. Это сложный процесс: есть разница между московскими и федеральными расценками, бюджетными и внебюджетными процедурами. Бюджет стройки составит порядка 10 млрд рублей. В партнерстве с Газпромбанком мы рассчитываем получить статус объекта общегосударственного значения и льготный кредит ВЭБ.РФ. Лично мне не так важно, кто будет формальным собственником здания — мэрия, банк или федеральное ведомство. Я строю театр не ради выгоды, моя цель — оставить современный дом для труппы и передать дело нашим воспитанникам, чтобы не пришел чужой человек и не сломал то, что создавалось годами.

Почти за каждыми иностранными гастролями после 2022 года стоит имя Швыдкого. Как сегодня меняется формат культурного сотрудничества в связи с вынужденной переориентацией на Восток?

Нам десятилетиями говорили, что искусство вне политики. Сегодня мир жестко политизирован. Мы видим попытки отмены русской культуры, но стратегически они обречены: русская культура — органическая часть мирового цивилизационного фундамента. Кроме того, культурная дипломатия держится исключительно на личных контактах. Договариваться об искусстве формально, через интернет или электронную почту, бессмысленно, работает только живой диалог и записная книжка. У меня она большая.

Что касается восточного вектора, то сорок лет мы работали с Европой и США на понятных коммерческих рельсах, где затраты окупались высокими ценами на билеты. На Востоке крупный коммерческий рынок сегодня есть в Китае, туда регулярно ездят Валерий Гергиев, Денис Мацуев. Китайцы невероятно восприимчивы к мировому искусству и умеют адаптировать его под себя. Но остальные восточные направления требуют прямого государственного субсидирования. В СНГ реальный кассовый рынок есть разве что в Казахстане: театр «Астана Опера» приглашает нас на месячный прокат «Принцессы цирка». В других странах региона платежеспособность ниже, и без господдержки гастроли невозможны.

Тем не менее диалог продолжается. Но выйти на восточный рынок сложно. Взять то же кино, в Индии снимают по 2500 игровых фильмов в год, это колоссальный, но закрытый кинорынок. Индийцы обожают балет, но профессиональный зал с балетным спецпокрытием на всю страну лишь один — в Нью-Дели.

Способна ли культура оставаться вне политики в эпоху глобальной турбулентности?

Культура — это диалог между народами, а политика — отношения правительств. Политики мыслят короткими циклами в 10–30 лет, а народы общаются на дистанции в тысячелетия. У нас нет недружественных народов, есть недружественные элиты. Поэтому мы, несмотря на санкции и геополитику, продолжаем проводить ежегодный Фестиваль русской культуры в Японии, куда приезжают Денис Мацуев, Сергей Ролдугин с музыкантами Дома музыки, ансамбль Моисеева, оркестр Санкт-Петербургской филармонии. Культура всегда работает вдолгую.

Фотоматериалы из архива Михаила Швыдкого и Московского театра мюзикла. Видеоматериалы предоставлены Московским театром мюзикла

Если вам удобнее смотреть на YouTube, то видео здесь.

Специальный представитель президента РФ по международному культурному сотрудничеству, художественный руководитель Московского театра мюзикла Михаил Швыдкой рассказал «Москвич Mag» о лихих девяностых, зарождении современного телевидения, парадоксах зрительского восприятия и о своих новых проектах в Театре мюзикла. В 1997 году вы возглавили телеканал «Культура», через год встали у руля ВГТРК, а еще через два года заняли кресло министра культуры страны. На самом деле с телевидением связана вся моя жизнь. Впервые я попал туда студентом ГИТИСа еще в 1967 году. Мы ходили на практику на Четвертую программу Центрального телевидения. Телецентра «Останкино» тогда практически не было: его только-только вводили, и мы сидели в строительных вагончиках около ТТЦ и ходили на субботники. Четвертая программа была образовательной и просветительской, там подобралась потрясающая редакция. Мой телевизионный дебют состоялся именно здесь. Мне заказали образовательную пьесу о французском классицизме, Корнеле и Расине. Вместе с вахтанговским режиссером Олегом Лебеновским мы написали пьесу «Рыцарский турнир», и ее сыграли великолепные вахтанговские артисты. На солидный гонорар от телеспектакля я купил шикарный финский костюм и портативную пишущую машинку, которая и сегодня стоит у меня дома. После такого невозможно было не влюбиться в телевидение. Потом мы делали с Борисом Покровским знаменитые «Театральные встречи», я вел программу «Театральная афиша», снимал документальный фильм о Синявском и Даниэле, о Донатасе Банионисе, делал совместную картину с Валерием Фокиным о режиссере Питере Бруке. В конце 1989 года делал большую ленту о немецком режиссере Петере Штайне, его «Три сестры» в 1980-х покорили Москву. А в 1988 году, когда на 90-летие МХАТа Николай Губенко пригласил в Москву опального Юрия Любимова, мы, прикрываясь съемками юбилея Художественного театра, сняли фильм «Частное приглашение» о первом возвращении Любимова в СССР. В конце 1990-х я работал заместителем министра культуры, и у Николая Сванидзе, который тогда возглавлял ВГТРК, созрела идея создания отдельного канала об искусстве. Я пришел к нему и прямо сказал: «Николай Карлович, по ряду причин я хочу уходить из министерства. Если будете искать руководителя нового канала, имейте меня в виду». В общем, мы сделали телеканал «Культура». Но уже в мае 1998 года Борис Ельцин подписал указ о создании холдинга Единого производственно-технологического комплекса (сокращенно звучало для русского уха не очень — ЕПТК ВГТРК) и назначил меня председателем. Передо мной стояла практически непосильная задача объединить в одну компанию все региональные телерадиокомпании, «РИА Новости», технический центр. Это была такая махина, где работали 53 тыс. человек. И к началу 2000 года мы этот холдинг собрали. Время было дикое, шла волна сепаратизма. Федеральный канал «Россия» в регионах попросту глушили. В Татарстане эфир перекрывали на десять часов, в Башкортостане терпеть не могли центральные новости и публицистику, отрубали на восемь часов. Это были политические демарши местных властей. А в других местах трансляцию прикрывали обычные бандиты, потому что на кону стоял жирный кусок регионального рекламного рынка. Мы сутками мотались по всей стране на самолетах, выстраивая сеть вещания заново. Когда мы спорили с моим первым замом Лесиным (он позже стал министром печати и массовых коммуникаций), Михаил Юрьевич в запале кричал: «Вы дождетесь, что вас сошлют работать министром культуры». Для меня это звучало как страшная кара. Но в 2000 году меня все-таки назначили, хотя я отбивался всеми силами: после четырех лет в кресле замминистра мне было все понятно, скучно и возвращаться не хотелось совершенно. А чем плох пост министра культуры? Бюджет министерства в конце 1990-х годов был ничтожным. Эти цифры сегодня даже стыдно назвать вслух. Министерство культуры вообще никогда не было богатым, это только в последние лет десять более или менее встало на ноги. А тогда денег не было совсем. И я понял: чтобы выжить, мне нужно работать лицом. Так появилось на телевидении ток-шоу «Культурная революция». Шаг был на грани фола, но он сработал. Когда тебя узнают не министры-коллеги, а сотрудники финансовых департаментов, определяющие бюджетные росписи, жить становится заметно легче. Не то чтобы они шли на грубые нарушения, но чисто по-человечески, когда они делили бюджетные транши, им было неловко отбирать у меня последние копейки. Чем фигура министра культуры на Западе отличается от фигуры российского руководителя? В разных странах все устроено по-разному. В Европе министры культуры сплошь и рядом чисто политические назначенцы. Например, мой добрый товарищ Никола Селакович, нынешний министр культуры Сербии, до этого работал министром иностранных дел. Он очень интеллигентный, глубокий человек, прекрасно знающий культуру, но базово пришел из большой политики. В Германии единого поста министра культуры не существовало вплоть до 1999 года, когда при канцелярии федерального канцлера учредили должность уполномоченного по вопросам культуры и коммуникаций. Первым этот пост занял Михаэль Науманн (известный немецкий государственный деятель, журналист и издатель. — «Москвич Mag»), который фактически выполнял функции министра. В России министр культуры обязан быть выходцем из профессиональной среды. Я не могу назвать себя профессионалом в музыке, но как устроены изнутри театр и телевидение, понимаю досконально. При этом министр обязан быть хорошим, грамотным бюрократом, понимающим механику работы всей государственной машины. Что бы вы сделали, если бы вновь оказались в министерском кресле? Чур меня. Зачем вы мне зла желаете? Но, если бы меня спросили о стратегических приоритетах культурной политики, я бы назвал базовые вещи, не зависящие от персоналий. Первое и самое фундаментальное — это сохранение системы художественного образования. Наша система непрерывного образования, когда ребенка начинают учить с пяти лет и ведут через спецшколу в консерваторию, уникальна. В 1990-е годы отечественные педагоги разлетелись по всему миру: в Китай, Южную Корею, Японию, США. Отсюда феноменальный взлет китайских пианистов и корейских струнников. У страны сильнейшие позиции в академическом рисунке и живописи: у нас учат профессионально владеть ремеслом. Второй момент — сбережение культурного наследия, чего бы это ни стоило. И третий — нащупать тонкий баланс между традицией и развитием, особенно в мультимедийной сфере и кинематографе. Любая культура — это масштабная система запретов и табу, как светских, так и религиозных. А искусство — это то, что преодолевает запреты и раздвигает границы. Люди боятся неопределенности и хотят привычного. Когда зрители приходят в театр и кричат: «Это не Чехов!» или «Это не Островский!», они на самом деле апеллируют не к авторам, а к спектаклю тридцатилетней давности, на который их водили родители. Зритель любит, чтобы его удивляли знакомым. Найти в этом баланс — вечная драма любого руководителя в культуре. Вы всегда хотели заниматься театром? Нет. Я учился в специализированном математическом классе 195-й школы Краснопресненского района. Мы проходили практику на секретном предприятии, где стояли огромные ЭВМ первого поколения. У меня до сих пор есть официальное свидетельство «оператор счетно-решающих машин». После школы собирался поступать на физфак МГУ. Но в одиннадцатом классе увлекся театром. В ГИТИСе вступительные туры начинались раньше, чем в университете, и я подумал: попробую, срежусь, пойду на физфак. Но неожиданно для себя поступил с первого захода. Знание точных наук вам в жизни пригодилось? Математический фундамент гуманитарию жизненно необходим. Особенно когда в наш обиход стремительно входят нейросети, но и гуманитарная картина мира точно так же необходима естественникам и технарям. Альберт Эйнштейн признавался, что романы Достоевского дали ему куда больше Гаусса. В 1990-е годы я читал курс лекций о русской культуре в Массачусетском технологическом институте (MIT). Там около 15% учебной программы технических специалистов отводилось философии, искусству и литературе, потому что это развивает внутренний мир исследователя. Как на ТВ найти баланс между высоким и низменными вкусами масс? Непросто, публика противоречива. В публичном поле люди всегда хотят казаться умнее и образованнее, чем в повседневности. Когда запускался канал «Культура», вещание шло всего на пару десятков городов. Но люди в городах, где нашей кнопки физически не существовало, на голубом глазу заявляли, что смотрят исключительно «Культуру». В 1998 году после дефолта на ВГТРК не было денег совсем, поэтому к ноябрьским праздникам и Новому году мы тупо вернулись к классическому формату «Голубого огонька» и… получили мешки возмущенных писем, мол, сколько можно показывать одних и тех же, опять Пугачева и Кобзон. На следующий год их убрали, и те же самые зрители завалили нас письмами, что это издевательство, как можно в новогоднюю ночь без Пугачевой и Кобзона. Конечно, ТВ-канал «Культура» жизненно необходим как камертон, задающий планку, но не надо строить иллюзий: симфонический оркестр никогда не соберет стадион «Лужники», как рок-группа. Телевидение — это массовый экран, ток-шоу, а не защита диссертации. Нашу передачу «Жизнь прекрасна» (российское музыкальное телевизионное ток-шоу, выходившее на экранах с 2002 по 2008 год. — «Москвич Mag»), которую мы вели с Леной Перовой, знали миллионы. Меня на колхозных рынках узнавали продавщицы подсолнечного масла, но они никогда не станут смотреть академическую программу «Агора». Философ Василий Розанов писал: «В России была всегда великая литература и скверная жизнь. Я хотел бы, чтобы жизнь стала великой, и тогда литература может отступить на второй план». Мы стремимся к тому, чтобы и жизнь была достойной, и культура великой. Но соревнование с жизнью — вещь непростая. Пятнадцать лет назад вы основали Московский театр мюзикла, как устроена экономика этого проекта? Действительно, пятнадцать лет назад вместе с Давидом Смелянским и Александром Поповым мы создали крупнейший частный театр в России. С нами сегодня сотрудничают 350 человек, а зал в здании кинотеатра «Россия» насчитывает 1664 места. Думаю, главное, что нам удалось доказать, что театр может успешно жить на оригинальном национальном материале. «Принцесса цирка» была радикально переписана, и дочь Имре Кальмана признала эту версию удачной. А на рок-оперу Андрея Кончаловского «Преступление и наказание» на музыку Эдуарда Артемьева со стихами Алексея Кортнева и Юрия Ряшенцева ломится молодежь. Слышал, как девушка на выходе говорила парню: «Я же говорила, что это веселее, чем роман!» Наша задача — заряжать людей ощущением счастья. Театр у нас практически семейный: я — гендиректор, а моя жена Марина Швыдкая — арт-директор, и все ресурсы мы вкладываем в наши спектакли. Экономически мы устроены вопреки канонам бродвейского проката. На Бродвее выпускают одно название и прокатывают его годами, пока не иссякнет поток туристов. Если бы без остановки крутили одну «Принцессу цирка» (ее сыграли более 800 раз), театр жил бы безбедно. Но мы осознанно содержим репертуар на двенадцать названий. Из-за этого около двух месяцев за сезон уходит на перемонтажи сложнейших декораций, что создает финансовую брешь. Полномасштабный мюзикл — дорогое удовольствие, он стоит как полнометражный фильм — от 180 млн до 220 млн рублей. Вытягивать экономику помогают наши партнеры. Работа в одном театре с супругой — это скорее плюс или минус? В МИДе, где мы сейчас беседуем, долго действовал запрет на совместную службу супругов в одном загранучреждении. Со временем дипломатическая практика доказала: если между супругами нет прямого административного подчинения, общая профессиональная среда лишь укрепляет брак. Мы с женой вместе полвека. Мой главный совет: никогда не скандалить. Семейный скандал — это тупая и бессмысленная трата сил. Нужно всегда быть готовым к компромиссу. Какими премьерами открывается новый сезон театра? 5 сентября мы выпустили молодежный мюзикл «Плакса» по мотивам сериала на СТС совместно с Национальной Медиа Группой и компанией «Руки Вверх!» Сергея Жукова. В главной роли — его дочь Ника. Сергей Жуков — феномен, он сегодня собирает стадионы. На такое способны только он и Баста. «Плакса» о том, как музыка помогает преодолеть душевный раздрай. А 26 сентября прошла премьера «Аленького цветочка» на музыку Артема Пыся в постановке Марины Швыдкой. Это масштабная семейная история о победе любви над смертью. Для меня это еще и личная память: в 1952 году четырехлетним ребенком в театре Пушкина я так испугался Чудовища, что закричал на весь зал, и маме пришлось вывести меня на улицу. На нашем спектакле никто пугаться не будет: это светлая, визуально роскошная постановка. Что с проектом нового здания Театра мюзикла в саду «Эрмитаж»? Проект полностью готов и согласован надзорными инстанциями. Осенью мы рассчитываем выйти на строительную площадку. Это сложный процесс: есть разница между московскими и федеральными расценками, бюджетными и внебюджетными процедурами. Бюджет стройки составит порядка 10 млрд рублей. В партнерстве с Газпромбанком мы рассчитываем получить статус объекта общегосударственного значения и льготный кредит ВЭБ.РФ. Лично мне не так важно, кто будет формальным собственником здания — мэрия, банк или федеральное ведомство. Я строю театр не ради выгоды, моя цель — оставить современный дом для труппы и передать дело нашим воспитанникам, чтобы не пришел чужой человек и не сломал то, что создавалось годами. Почти за каждыми иностранными гастролями после 2022 года стоит имя Швыдкого. Как сегодня меняется формат культурного сотрудничества в связи с вынужденной переориентацией на Восток? Нам десятилетиями говорили, что искусство вне политики. Сегодня мир жестко политизирован. Мы видим попытки отмены русской культуры, но стратегически они обречены: русская культура — органическая часть мирового цивилизационного фундамента. Кроме того, культурная дипломатия держится исключительно на личных контактах. Договариваться об искусстве формально, через интернет или электронную почту, бессмысленно, работает только живой диалог и записная книжка. У меня она большая. Что касается восточного вектора, то сорок лет мы работали с Европой и США на понятных коммерческих рельсах, где затраты окупались высокими ценами на билеты. На Востоке крупный коммерческий рынок сегодня есть в Китае, туда регулярно ездят Валерий Гергиев, Денис Мацуев. Китайцы невероятно восприимчивы к мировому искусству и умеют адаптировать его под себя. Но остальные восточные направления требуют прямого государственного субсидирования. В СНГ реальный кассовый рынок есть разве что в Казахстане: театр «Астана Опера» приглашает нас на месячный прокат «Принцессы цирка». В других странах региона платежеспособность ниже, и без господдержки гастроли невозможны. Тем не менее диалог продолжается. Но выйти на восточный рынок сложно. Взять то же кино, в Индии снимают по 2500 игровых фильмов в год, это колоссальный, но закрытый кинорынок. Индийцы обожают балет, но профессиональный зал с балетным спецпокрытием на всю страну лишь один — в Нью-Дели. Способна ли культура оставаться вне политики в эпоху глобальной турбулентности? Культура — это диалог между народами, а политика — отношения правительств. Политики мыслят короткими циклами в 10–30 лет, а народы общаются на дистанции в тысячелетия. У нас нет недружественных народов, есть недружественные элиты. Поэтому мы, несмотря на санкции и геополитику, продолжаем проводить ежегодный Фестиваль русской культуры в Японии, куда приезжают Денис Мацуев, Сергей Ролдугин с музыкантами Дома музыки, ансамбль Моисеева, оркестр Санкт-Петербургской филармонии. Культура всегда работает вдолгую. Фотоматериалы из архива Михаила Швыдкого и Московского театра мюзикла. Видеоматериалы предоставлены Московским театром мюзикла Если вам удобнее смотреть на YouTube, то видео здесь.

video видео культурное сотрудничество МИД Михаил Швыдкой Московский театр мюзикла Хранители