Нехватка третьих мест: в Москве почти негде бесплатно общаться, кроме дома и офиса
Кто только не восхищался тем, как стало комфортнее общаться в городе, чем лет пятнадцать-двадцать назад: кофейни, фудхоллы, коворкинги и всевозможные культурные центры располагают к этому, казалось бы, без каких-либо оговорок. Но чтобы задержаться здесь, нужно почти всегда что-то купить, заказать, арендовать или хотя бы воспользоваться какой-нибудь услугой. В итоге свободное время мы все чаще проводим в коммерциализированной среде, где горизонтальные связи даже во время беззаботной прогулки или душевной встречи со старыми друзьями если не полностью вытесняются, то хотя бы дополняются потреблением.
Почти сорок лет назад американский социолог Рэй Ольденбург придумал понятие «третьи места» — таковыми он обозначил пространства между домом и работой: кафе, бары, клубы, библиотеки, парикмахерские и другие места неформального общения и выстраивания горизонтальных связей.
Социальный антрополог Анна Гусейнова в беседе с «Москвич Mag» считает, что понятие «третье место» нуждается в уточнении: «Важен не столько тип пространства, сколько формат его использования. Кафе может быть третьим местом, а может им совершенно не быть. Если я прихожу туда выпить кофе, посидеть и уйти — это просто заведение. Но если в этом кафе меня узнают, если я там встречаю знакомых и могу случайно присоединиться к какому-то разговору, провести полдня, с кем-то договориться о встрече и делаю это регулярно — в таком случае это пространство начинает работать как третье место. Поэтому я бы определила третье место как пространство с низким порогом входа, высокой степенью доступности в плане свободного “присвоения” этого пространства, а в идеале — это место, куда человек может прийти без специального повода, без предварительной регистрации, без необходимости что-то покупать, что очень важно, и без заранее заданного рационального сценария поведения». Таких мест, по словам Анны, в Москве катастрофически не хватает. В основном, добавляет она, многие общественные места «про коммерческое использование».
«Можно вспомнить про такую интересную категорию, как “не-место” — это термин французского антрополога Марка Оже, — добавляет Гусейнова. — Не-место — это пространство транзита, где человек находится прежде всего не как житель, а как пассажир, клиент, пользователь. Это аэропорты, вокзалы, торговые центры. В этих локациях мы все не знаем друг друга и у нас как будто нет особых поводов знакомиться там, потому что понимаем, что мы там временно. Многие пространства, например, московского центра парадоксальным образом работают именно так. Они чрезвычайно насыщены людьми, но при этом могут оставаться не-местами в понимании Оже. Каждый раз туда приезжают новые люди, вероятность встреч [знакомых граждан] довольно низка. Это именно те многолюдные большие пространства, которые не спрятаны где-то и не используются эксклюзивным образом. Человек ежедневно проходит их, но социальных связей там у него не возникает».
Уничтожила ли консьюмеристская революция старые добрые низовые социальные коммуникации в современной Москве как класс? По мнению Анны Гусейновой, «общение сейчас как будто встраивается чаще в потребление и становится его частью»: «Когда, например, мы встречаемся в ресторане или в кафе, идем вместе на выставку, мы покупаем еду, приобретаем билеты, снимаем столики. И это не обязательно плохо: коммерческое пространство прекрасно может работать как третье место. Но проблема начинается тогда, когда у человека не остается вообще никакой возможности находиться в городе, ничего не потребляя. Здесь возникает вопрос: можно ли некоммерчески использовать городскую среду полноценно? Наверняка можно. Например, студенты, находящиеся в режиме жесткой экономии, или ребята-мигранты, активно использующие спортивные площадки или тенистые места с лавочками в летнее время, которые они превращают в свои “коворкинги”, и прочее. Но для [среднестатистического] городского жителя, который хочет провести культурное мероприятие, ни лавочка не подойдет, ни спортивная площадка, ни шумный фудкорт».
Другой пример — антикафе, символ бурного и многообещающего начала 2010-х. С того времени этот формат не то чтобы схлопнулся, но сильно изменился. Произошло что-то вроде экономической трансформации, объясняет Анна Гусейнова: «Какое-то время назад антикафе были довольно интересным форматом именно потому, что они продавали нам время, пространство и возможность находиться вместе. Причем цены были довольно демократичными. Можно было прийти компанией, поиграть, поговорить и не потреблять лишнего — не тратить больше денег, и это очень важно. Для большого количества жителей городов важна эта экономика совместности. Но потом многие подобные пространства стали либо коммерческими заведениями с более жесткой экономикой, либо культурными площадками с расписанием, регистрацией и программой. А это уже совершенно другой формат».
Сейчас, по словам собеседницы «Москвич Mag», «самоорганизованные досуговые практики москвичей» обрели множество форм: разговорные и книжные клубы, площадки для настольных игр, творческие занятия, разнообразные мастерские, исследовательские группы, совместные прогулки… Но при этом, объясняет Гусейнова, «людям нужно просто место, где они могут собраться»: «Часто именно поиск этого места становится одним из самых сложных решений. Они собирают деньги на аренду пространства, а таких пространств в городе очень мало. Городская коммерческая недвижимость требует экономической эффективности, а неформальная группа не может платить полноценную рыночную аренду. Соответственно, получается, что государственное культурное пространство, которое нам предлагают, — формально бесплатное — имеет очень жесткий регламент: расписание, согласование, программу, что не подходит для неформальных проектов».
О другой проблеме, также отчасти связанной с замещением общения потреблением, рассказывает «Москвич Mag» студент РУДН Максим, который вместе с товарищами пару лет назад организовал книжный клуб по изучению исторической и философской литературы: «Нас около двух десятков энтузиастов, которые читают умные книги и обсуждают их. Иногда мы собираемся в одном независимом книжном магазине, делимся впечатлениями, обмениваемся мнениями. Но там нет возможности постоянно, раз или два в неделю, делать обсуждения, а тем более рутинные коллективные читки, и тогда мы проводим наши встречи в популярных культурных центрах. Они многим хороши — и бесплатные, и удобные, и свободное место всегда есть. Но тут как повезет. Допустим, мы договариваемся на определенное время и дату, собираемся, а там за соседним столом уже сидит другая группа ребят, которые что-то громко поют, и из-за этого наше мероприятие, которое требует тишины и сосредоточенности, просто невозможно, потому что фактически нет условий спокойно поговорить-почитать. Ладно летом — можно собраться где-нибудь в парке, но летом многие уезжают на каникулы, а осенью и зимой, когда все тут, уже не посидишь по три-четыре часа на холоде. Многим в итоге проще идти тусоваться на фудкортах, а какие-то серьезные вещи обсуждать онлайн в чатиках под бургеры или пиццу. А это уже не дело, и все идет насмарку — наше сообщество рассыпается».
Анна Гусейнова обращает внимание на то, что в Москве «много хороших библиотечных пространств», которые, однако, «не отвечают запросам людей, которым просто хочется прийти вечером, почитать вместе стихи и поклеить коллажи»: «Люди не хотят превращать это в мероприятие с менеджером. Они хотят просто собраться вместе. Не хотят идти в кафе и покупать кофе за 500 рублей, но и еще не настолько хорошо и плотно дружат, чтобы приходить к кому-то в квартиру. Получается очень неприятная история, когда люди желают быть вместе, но фактически у них нет для этого возможности».
Социальный психолог Александр Рикель в беседе с «Москвич Mag» отметил, что «не очень склонен проводить явные связи между наличием близких контактов у москвичей и жителей других крупных городов с потребительским поведением». Хотя, признает он, «ряд западных исследований проводит связь между социальной исключенностью (выпадением человека из значимых социальных контактов) и импульсивными покупками»: «Согласно выводам этих исследований, потребительское поведение выступает как некая компенсация и защитный механизм — когда люди активно что-то скупают, они компенсируют отсутствие крепких связей. Этот феномен называется парасоциальными отношениями и обычно обозначает иллюзорную близость с медиаперсонами или брендами, которые тоже создают иллюзию этого общения. Но мне кажется, что это не главная проблема. С точки зрения социальной психологии исторически большой город и его пространство уничтожали близость некоторых связей. К этому приводят особенности урбанизации, некоторая диффузия ответственности и попытка спрятаться в семейные или близкие формы общения. И это естественная история для больших городов. Одновременно число рукопожатий и связей постоянно увеличивается за счет контактов в социальных сетях, которые заменяют некоторые форматы офлайна. Но растут слабые связи, а сильные, наоборот, уменьшаются. И это очень хорошо подтверждает метафору одиночества в большом городе».
Все это порождает другую проблему — социальную атомизацию и коллективный пессимизм, которые объясняют поведение горожан на низовом уровне. «Социологи и психологи видят сильный рост тревожности во всех группах общества, — продолжает Александр Рикель. — У роста тревожности молодого поколения есть объективные внешние факторы: когда времена были более благополучными, чем сейчас, поколения молодежи привыкли к ним и, сталкиваясь с нынешними сложностями, испытывают дискомфорт. Наш защитный механизм связан с сужением социального мира. Неопределенность будущего и социальных ритуалов становится энергетически невыгодной. Мы начинаем переключаться на некую экономию ресурсов и замыкаться в своих более узких кругах общения. Замкнутость в малых группах становится более безопасной и предсказуемой, и если мы присовокупим это к классическому равнодушию и одиночеству большого города, то получим пессимизм, страх за будущее, которые вытесняют возможность реальных связей. Социальный капитал — нормы взаимодоверия, взаимопомощи — все это видоизменяется».
Анна Гусейнова также отмечает, что около 60% москвичей не знают своих соседей: горожане постоянно находятся среди миллионов других людей, но это не обязательно превращается в знакомство или чувство локального сообщества. При этом те же люди регулярно оказываются в одних и тех же магазинах, кафе, торговых центрах и других пространствах рядом с домом. Отсюда возникла идея использовать уже существующую потребительскую инфраструктуру как площадку общения, например превращать магазины в точки локального взаимодействия, добавляет собеседница «Москвич Mag»: «Третье место автоматически никакого сообщества не создаст. Оно скорее создаст возможность для того, чтобы в этой среде между людьми возникли контакты. Сообщество появляется, когда люди начинают не просто посещать одно пространство, а когда они что-то вместе делают и когда возникает социальная связь. Именно это я наблюдала в своем проекте Центра местного сообщества в одной из торговых сетей. Это была парадоксальная идея: продуктовый магазин может быть местом инфраструктуры локального сообщества. И действительно, это получилось (на базе супермаркетов по всей стране было создано более 1300 центров местных сообществ, где проходят культурные и благотворительные акции, встречи, мастер-классы и создаются сообщества неравнодушных людей. — “Москвич Mag”). Город настолько искусственный сам по себе и античеловечный, поэтому без дополнительных искусственных конструкций мы пропадем. Поэтому, исследуя тему самоорганизованного досуга, я вижу, что люди постоянно ищут друг друга — потребность в этом сохраняется. Чрезвычайно важный вопрос для города, особенно для такого, как Москва: как создать как можно больше демократичных, свободных, позволяющих интегрировать собственные сценарии третьих мест, которые могут быть инфраструктурой для возникновения горизонтальных связей? Идеальное третье место должно быть “присваиваемым” почти на 100%: человек должен чувствовать, что здесь он может что-то предложить, подвинуть стол, стул, что-то организовать, кого-то позвать, повесить свою картину и так далее. И что ему для этого не надо 150 тысяч согласований».
Потребление не просто конкурирует с общением и не всегда вытесняет и заменяет его. Оно иногда превращается в один из способов организовать досуг, в том числе коллективный, и одновременно становится чем-то вроде антидепрессанта (мы же помним про совсем радикальный опыт, когда онлайн-покупки заменяют нам сон, а также про шопинг, который для многих стал способом борьбы со стрессом). Так что не важно, что именно мы сегодня покупаем, когда платим за хлеб в магазине, кофе или несколько часов в антикафе — вещь, услугу, комфорт, возможность побыть вместе или способ загнать страхи вовнутрь. Современный город научился продавать нам то, что раньше имелось в наличии почти бесплатно: ощущение присутствия других людей, принадлежности к сообществу и право просто находиться рядом друг с другом.
Иллюстрация: Саша Лунская
