«В Москве есть деревенский, немножечко усадебный дух» — фрагмент из книги Евгения Асса «9П»
В издательстве Ad Marginem вышел сборник текстов архитектора, основателя школы МАРШ Евгения Асса «9П». Выход издания приурочен к 80-летию Евгения Викторовича, в него вошли статьи, лекции, интервью разных лет. Идея структуры родилась из наблюдения мастера: он обнаружил, что многое, о чем он думает, начинается на букву П — от пространства и простоты до памяти и поэзии.
Как сказал в интервью сам автор, книга получилась совсем небольшой и вышла в текстильной обложке: «С одной стороны, она ощущается как скетчбук, а с другой — как личный дневник». Публикуем фрагмент из книги.
Цвет, текст и зима
2014, публикуется впервые
Архитектура и текст
Я полагаю, что архитектура неразрывно связана с текстом, как, впрочем, и любая деятельность. Не потому что сама она является неким текстом, а потому что фундаментальные основания человеческого сознания возвращают нас к понятию языка.
Я не так расположен к семиотическому толкованию архитектуры, как, допустим, Умберто Эко, и не связывал бы непосредственно текстуальную работу архитектора с образами и структурами. Хотя те или иные формы построения текста в живом языке, несомненно, связаны с построением архитектурной формы.
Вспоминаю, что лет двадцать тому назад целый номер журнала нью-йоркского архитектурного общества назывался Writing in Architecture. Тут важен предлог in — то есть речь идет не о текстах об архитектуре, а о письме внутри архитектуры, то есть о письме как неотъемлемой части архитектурного творческого процесса.
В архитектуре есть составляющая, которую иначе как с помощью текста передать невозможно. Текст оказывается единственным средством, позволяющим точно описать среду во всей ее полноте, как нечто большее, чем сама по себе архитектурная форма. Рисунок, будучи самым очевидным инструментом архитектора, не способен выразить запахи, не способен выразить какие-то элементы атмосферы, дуновения воздуха, холод или тепло, голоса. Я как раз сейчас читаю книгу Against Architecture Франко Ла Чекла, очень, на мой взгляд, поучительную. Ее автор учился на архитектора, но потом все это бросил и занялся текстами. В начале книги он приводит в качестве примера Орхана Памука, который тоже собирался учиться на архитектора. Готовясь поступить на архитектурный факультет, он занимался поиском жилья в Стамбуле. По мере того, как он погружался в атмосферу той или иной улицы или дома, он все яснее понимал, что не хочет быть архитектором. То, что он переживал в каждом из этих домов, не может быть описано в терминах архитектуры. И тогда он стал писателем. Я своих студентов все время заставляю описывать свои ощущения. Архитекторы, к сожалению, так сказать, изоцентричны, они сосредотачиваются на визуальной составляющей мира, а не на онтологии. Они забывают, что это не просто линии, что это миры, в которые они погружают людей.
Архитектура зимы
Снег — это единственная плотная атмосферная субстанция, в отличие от воды и пара. Еще есть лед, но к нему у нас много претензий: он скользкий и опасный, это скорее отрицательный герой.
Снежные городки, снежные бабы… Снег — это материал скульптуры и материал архитектуры, во всяком случае в детстве. Снег — это и есть архитектура, его белизна в наших широтах на несколько месяцев совершенно изменяет конструкцию мира.
Я как-то давал студентам такое задание: архитектура зимы. Что меняется с наступлением зимы в городе, кроме цвета? Улицы становятся скользкими, тротуары становятся у́же, возникают совершенно новые проблемы. Мороз и пар изо рта, теплая одежда меняют конфигурацию нашего быта и нашей жизни.
У меня есть такой внутренний термин — зимняя энергия. Где-нибудь в Барселоне почти никогда не бывает снега. Как можно жить, когда сезоны не обозначены ясными границами: всё время весна, потом страшная жара, потом снова весна? Мы гораздо более остро воспринимаем жизнь в ее ритмических циклах, чем люди южные. Это связано с остротой восприятия лета. Короткое лето и очень бурные страсти. Это лучше всего описано в скандинавской литературе, у Стриндберга, у Ибсена. Выплески энергии, страсти, измены — всё происходит в течение короткого периода времени, чтобы потом на восемь месяцев затихнуть.
Если сравнивать Москву с Петербургом, то Петербург, скорее, построен для лета. Название Зимнего дворца подчеркивает его исключительность. Кроме того, в нем всё связано с водой. Московский текст — зимний. Мело, мело… всё завалено. Тут в первую очередь приходит на ум Пастернак. В Москве есть деревенский, немножко усадебный дух, здесь должно быть много снега. У меня было несколько иронических проектов, связанных со снегом.
Один — создание круглогодичной снежной горки на Манежной площади в Москве, где можно было бы кататься на лыжах, на санках. Зачем ехать в Россию? Снег, тройки-бубенцы, водка. Другой проект появился в 1990-е, когда еще были проблемы с питанием. Тогда я придумал, что наши генетики должны вывести животное, которое питалось бы снегом. Его мясо было бы очень нежным, именно за счет того, что оно питается снегом. Так была бы решена и проблема уборки снега, и проблема снабжения продовольствием. Третий проект был о создании с помощью наших химиков, физиков и метеорологов специальных снежинок для торжественных случаев. Снежинки имели бы определенную, заранее заготовленную форму, и в дни юбилеев и праздников они падали бы большими круглыми хлопьями, и все им радовались.
Я живу на последнем этаже, и время от времени меня будят дворники, которые сбрасывают снег. И всякий раз, когда это происходит, я представляю себе, что сбрасывание снега с крыш могло бы стать настоящим ритуалом. Можно было бы устроить «День сбрасывания снега с крыш», целое событие. Прожектора освещают, снег падает
с грохотом — красивое зрелище, настоящий праздник. А сейчас это какое-то неприятное, скорее хозяйственное занятие, всем доставляющее неудобство.
Зимой важно сохранение тепла. В былые времена для извозчиков существовали большие городские костры, вокруг которых они собирались и грелись. Мне кажется, что эта тема не менее актуальна для наших широт, чем фонтаны, работающие летом. Если бы фонтаны зимой излучали тепло, они приносили бы гораздо больше пользы.
Архитектура и цвет
Цвет архитектуры может приобретаться за счет материала и за счет окраски, то есть он может быть естественным и искусственным. Это две совершенно разные темы.
По многим данным, античная архитектура была раскрашена. Вообразить Парфенон, раскрашенный аляповатыми красками, очень трудно. Более понятно раскрашивание египетских храмов. Во всяком случае, оно нам кажется более приемлемым. Тем не менее у этого раскрашивания был смысл. За ним стояли не столько попытки оживить архитектурную формы, сколько какие-то символические смыслы, суть которых от нас ускользает.
Цвет в классической архитектуре был больше связан с цветом естественных материалов, мраморов, камней — от зеленого до красного. У камня есть толщина, он является частью стены, элементом архитектуры.
После античности в течение многих лет цвет в архитектуре существует только как цвет материала. Он снова возникает, когда появляется штукатурка. Это тончайшая вещь. Если цвет — это цвет пигмента штукатурки, это естественная часть поверхности. Если идет штукатурка, шпатлевка, а потом покраска — это всё-таки лишний слой. Две разные философии использования материала. Может быть, для зрителя это будет незаметно, но я эту разницу ощущаю буквально физически. Краска не принадлежит материи здания, она является поверхностным слоем. Поэтому она может быть предметом любой спекуляции.
Серый — очень органичный цвет для архитектуры. Римский форум, вообще говоря, серый или коричневато-серый. Серый — не оскорбительный для глаза цвет, он примирительный, серость — не приговор. В Палаццо Канчеллерия серый цвет не кажется ошибкой архитектора, в отличие от панельного дома, построенного из бетона. Но и серый бетон у Тадао Андо или у Петера Цумтора дает настоящий, полноценный серый, лучше и не придумаешь. Мы сейчас строим дом, где всё построено на соотношении разных серых. И вообще я по преимуществу работаю простым карандашом. Серый — это не столько цвет, это тон, это такой абсолютный звук, он обладает нулевым уровнем эмоциональности, и это делает его для меня очень важным.
Точно так же, как у писателя можно посчитать словарь, у художника можно посчитать колористический словарь. У Миса ван дер Роэ он очень скудный, а у Ле Корбюзье — сотня или полторы цветов. В барселонском павильоне Миса ван дер Роэ вся цветовая гамма построена только на естественном цвете материалов: зеленый мрамор, серый мрамор, желтый оникс, белая штукатурка, полированная никелированная сталь, вода.
Сегодня в архитектуре цветом в известной степени злоупотребляют. Цвет разрушает тектонику или начинает играть какую-то роль, которая снимает напряженность архитектурной формы. Я не люблю декоративно-оформительское начало в архитектуре. Архитектурная форма сильнее проявляет себя в колористической нейтральности. Здесь можно провести аналогию с черно-белой фотографией и черно-белым кино, где напряжение формы и содержательность больше, чем в цветном. Неслучайно для многих режиссеров переход к цветному кадру был болезненным. Семантика цвета и семантика формы всё же разные.
Фото: сгенерировано в NanoBanana, 9П / Евгений Асс. — Москва: Ад Маргинем Пресс, 2026
