Московская красавица: Людмила Целиковская

Когда берутся ее описывать, первое слово — лучезарность. Кудряшки, бровки ниточкой, обязательно счастливая улыбка. С летящей походкой, всегда будто высвеченная солнцем. Целиковская несла в себе ощущение лета, светлую, радостную легкость и прелесть юности. Ну кто еще мог сиять даже из гроба, как в «Иване Грозном» Сергея Эйзенштейна? А режиссер «Попрыгуньи» Самсон Самсонов так ее описывал: «Помню павильон на “Мосфильме”. Операторы возятся вокруг кинокамеры, актеры слоняются из угла в угол скучая. Был тусклый, серый день, и мы не ждали от него ничего хорошего. И тут впервые появилась Целиковская — и тотчас все предметы ожили, наполнились светом. Она обладала очень редким и восхитительным качеством — дарить жизнь всему, что находится вокруг нее».

Всего пять картин 1940-х, и она стала главной звездой военного лихолетья. И, пусть на время, затмила таких звезд, как Любовь Орлова и Марина Ладынина. Как и они, Людмила Васильевна обладала несомненным драматическим даром, пела и танцевала. Но оказалась единственной, кто ускользнул от идеологической нагрузки. Ее героини не ставили рабочих рекордов и не стремились на ВДНХ. Они не несли в себе груз прожитого. Напротив, ее Симочки и Шурочки проводили время в суете повседневности. Они просто жили, любили и безоговорочно верили в будущее счастье.

Целиковская признавалась, что всегда чувствовала себя актрисой второго сорта: «Играла то, что предлагали, или роли, от которых отказывались другие». Ее фильмы ругали и критики, и чиновники. У нее не было официальных наград. Заслуженной артисткой она стала поздно, за выслугу лет в театре им. Вахтангова. При этом слава была фантастическая. И далеко не только среди тех, у кого, как пел Александр Галич, «пайки цековские и по праздникам кино с Целиковскою». Михаил Ульянов рассказывал, как сразу после войны ездил с концертами по глухим сибирским селам: «Непролазные дороги. Деревни без электричества. Зашли в холодную избу к одинокой старушке. В красном углу сияла, украшенная кружевами, божница. К одной из икон была прикреплена фотография. Это был портрет Целиковской. “Кто это? — полюбопытствовал у хозяйки. — Не знаю, — ответила она. — Красивая очень и глаза хорошие”».

Людмила Васильевна никогда не была дивой, скорее наивной инженю. И в конце жизни называла своих героинь восторженными дурочками. Когда ее пригласили сниматься в экранизации «Леса», отказывалась: «Вы меня знаете по первым фильмам. Неужели хотите глупую Гурмыжскую?» Зря кокетничала. Вот уж кем Целиковская не была, так это дурочкой. Если чем и походила на себя экранную, то потрясающей витальностью. При всем внешнем легкомыслии актриса была страстной книгочейкой, прекрасно разбиралась в музыке и живописи, переводила с английского Теннесси Уильямса. У нее был мужской склад ума и сильный характер, на который не влияли ни чужое мнение, ни марево славы. Тот же Михаил Ульянов на своем опыте убедился: «Глядя на ее милое лицо, казалось, что это ангел небесный. Но не дай бог вам попасть на зуб этого ангела. Трепала она всех, кого считала нужным, без всякого стеснения. Не боялась звонить ни Брежневу, ни любому другому и требовала, а может быть, даже угрожала».

Бойцовские качества Людмилы Васильевны высветились, когда она жила в гражданском браке с Юрием Любимовым. Историю театра на Таганке невозможно представить без ее интеллекта, напора и бесстрашия. В этом были уверены такие разные люди, как, скажем, Вениамин Смехов и губитель «Таганки», московский чиновник от культуры Илья Закшевер. Однажды Любимова в очередной раз вызвали в какой-то высокий кабинет. Людмила Васильевна осталась нервничать дома, но в какой-то момент не сдержалась и в этот самый кабинет позвонила. Попросила передать трубку мужу и звонко приказала: «Юрий! Перестань унижаться! Пошли его к чертовой матери и немедленно домой! По дороге купи бутылку можайского молока».

У Целиковской было пятеро мужей, все красавцы и харизматики. Однажды на вопрос, почему актрису так любили мужчины, ее мать ответила: с Люсенькой было хорошо не только засыпать, но и просыпаться. Она умела настроить себя и других на радость. А сама актриса в конце жизни немного переиначит знаменитые строчки Арсения Тарковского: «День промыт, как стекло, / Только этого мало». Она скажет, что у нее весь мир был промыт, как стекло. И ей этого было вполне достаточно.

Целиковскую все звали Люсей, не исключая родного внука. Она родилась в Астрахани в семье музыкантов. Отец Василий Васильевич, сын сельского дьячка, уже в 16 лет руководил церковным хором. А когда уехал учиться в Московской консерватории, перетащил за собой и семью. Он командовал симфоническим оркестром Центрального дома Красной армии, заведовал музчастью Большого театра. Одно из любимых воспоминаний актрисы — отец дирижирует оркестром в саду ЦДКА, а она бьет в литавры в финале Четвертой симфонии Чайковского. После войны Василий Васильевич служил дирижером Большого симфонического оркестра Всесоюзного радио, дорос до начальника отдела музыкальных учреждений Минкульта СССР и звания «Народный артист РСФСР». И, хотя был женат несколько раз, никогда не терял связи со старшей дочерью. Актриса в письмах обращалась к нему «папусенька».

Мать Екатерина Отдельнова окончила вокальную студию при Большом театре, ее коронной арией была Снегурочка. Но она рано оставила сцену и всю жизнь провела при дочери, успела вынянчить правнука. Она была знатной кулинаркой, а если не готовила, то лежала в кровати, читала и философствовала. Любимая присказка: «Все вижу, все слышу». Это от матери у Целиковской склонность к самоиронии: язвительная Екатерина Лукинична любила подшутить над киношной славой актрисы и ее ухажерами.

Конечно, Целиковскую отдали в техникум им. Гнесиных, на фортепианное отделение. Для исполнительской карьеры у нее оказалась очень маленькая рука, но Люся мечтала о сцене. Любила «изображать», разыгрывала прохожих на московских улицах, переодевшись то калекой, то нищенкой. И всю жизнь с гордостью называла себя клоуном. В 1937-м она стала одной из 13 счастливчиков, принятых в школу при Вахтанговском театре — конкурс был бешеный. Старшекурсница Галина Коновалова вспоминала, что специально бегала смотреть на эту юную смешливую барышню с лучистыми глазами: «Помню ее в отороченном барашком казакинчике, переделанном, наверное, из пальто Екатерины Лукиничны. Люся привлекла внимание своей яркой индивидуальностью. Очень много ей было дано от рождения. И внешнее обаяние, и необыкновенная музыкальность».

Уже на втором курсе студентка была зачислена в труппу Вахтанговского театра и репетировала роль в очередь с легендарной Цецилией Мансуровой. И тогда же дебютировала в кино («Молодые капитаны», 1939). Свой первый успех Целиковская встретила в Омске, в эвакуации: в конце 1941-го на экраны вышел фильм «Антон Иванович сердится». На главную роль студентки Ленинградской филармонии по имени Симочка режиссер Александр Ивановский искал «юную Любовь Орлову». А нашел Людмилу Васильевну, которая смеялась, пела, танцевала и влюблялась так беззаботно, как никто другой. Партнер Павел Кадочников уверял, что не встречал до того актрис с такой «контактностью, непосредственностью, внутренней пластикой и чуткостью актерских реакций». А соавтор сценария Евгений Петров — тот, который с Ильфом — следующую киноисторию писал уже специально «на Целиковскую». Его «Воздушный извозчик» режиссер Герберт Раппапорт закончил весной 1943-го. Премьеру устроили перед военными, Людмила Васильевна и исполнитель главной мужской роли Михаил Жаров три месяца крутили фильм в воздушной армии Михаила Громова. Фронтовые газеты, например «Советский пилот», призывали своих читателей: «Орлы, глядите — Симочка!»

Сама Целиковская больше других своих картин любила «Сердца четырех». Этот по сути водевиль, основанный на любовном недоразумении, был готов еще к началу 1941-го, но на него обрушился всесильный партийный идеолог Андрей Жданов: «отрыв от действительности», «сюжета на десять минут, размазывается на полтора часа», «красные командиры изображены наподобие душек-военных». И комедию Константина Юдина запретили. В постановлении Секретариата ЦК ВКП(б) от 26 мая 1941 года сказано: кинофильм «неправильно отображает советскую действительность, изображая жизнь советских людей как праздное, легкомысленное времяпровождение». Выпустили «Сердца четырех» только в самом конце войны, когда возникла нужда в жизнерадостных картинах о завтрашней мирной жизни.

Целиковская говорила о своей героине: «Шурка сыгралась как-то сама собой. Уровень моего развития соответствовал. В 19 лет я и была той самой девчонкой, которая со страхом поступила в институт, обожала сладкое, любила всяческие тайны и ненавидела математику». К слову, спустя много лет ее сын, выпускник Бауманки, смеялся: мама, мол, никогда толком не могла понять, чем он занимается, отделывалась общими словами.

По большому счету в комедиях 1940-х Целиковская играла одну и ту же роль. Ее героини смелы, смешливы, кокетливы и обезоруживающе жизнерадостны. Как в следующем фильме Константина Юдина «Близнецы» (1945) или в режиссерском дебюте Михаила Жарова «Беспокойное хозяйство» (1946). И все эти картины разносили в печати. За безыдейность, мещанскую пошлость и «стремление потрафить невзыскательной публике». Людмила Васильевна даже обижалась: почему фильмы Григория Александрова всегда нахваливают, а ее наоборот? Зато именно они принесли актрисе феерическую славу. Целиковская играла требовательную уверенность в будущем счастье, и для военного поколения именно она стала недостижимым идеалом. Школьницы и студентки взбивали себе волосы, укорачивали юбки и улыбались «под Целиковскую». Однажды случайно встреченная на ленинградской улице рота солдат подняла ее над головами и пронесла так несколько кварталов. В 1952-м на гастролях в Киеве Людмила Васильевна играла в кондовой софроновской пьесе. Но после спектакля ее выпускали через черный ход — просто для того, чтобы уберечь от восторженной толпы. По словам Клары Лучко, она узнала, что такое зрительская любовь, когда услышала, как поклонники скандируют под окнами гостиницы: «Лю-ся, Лю-ся!». А когда Целиковская выходила, к ней тянулись сотни рук, матери чуть ли не детей протягивали для благословения.

При этом никто Людмилу Васильевну никогда не продвигал, и покровителей у нее не было. Больше того, по легенде, которую поддерживала семья, когда актриса сыграла в «Иване Грозном», за что должна была получить Сталинскую премию, ее имя из наградного списка вычеркнул сам Сталин. Целиковская сыграла царицу Анастасию. Позже, уже на сцене, она была Марией Нагой, и вокруг шутили: «Какой постоянный вкус у Ивана Васильевича. И первая, и последняя жена — Целиковская».

В группе ее Анастасию с подачи Николая Черкасова — Грозного прозвали царихой. Актрисе сделали специальную нашлепку, чтобы скрыть курносость. И наклеили такие длинные ресницы, что не закрывались глаза. Эйзенштейн велел играть простую девчонку, которая попала в золотую клетку. Ни стати, ни величавости в царихе не было. И Сталин отрецензировал: «Такими царицы не бывают!» Людмила Васильевна видела вождя народов всего раз, на кремлевском приеме по случаю Победы. Он ее не узнал, лишь скользнул взглядом. Но у актрисы «все внутри замерло, затрепетало — ну Бог посмотрел!». Она росла «самой обычной московской девчонкой. Учила то, что учили другие, и верила в то, во что полагалось верить». Но в первых ученицах не ходила. Говорила даже, что о смерти Сталина услышала, только когда вышла погулять с сыном и увидела на улице толпы народа. Ее всегда куда больше занимала не политика, а своя частная жизнь. Благо она всегда была богатая.

Впервые Целиковская вышла замуж еще на втором курсе. Юрий Алексеев-Месхиев был представителем третьего поколения знаменитой театральной династии. Холеный и избалованный, однокашникам он казался барчуком. Алексеев подавал надежды как актер, но не дожил до тридцати, умер сразу после войны. С Людмилой Васильевной они прожили всего ничего, развелись летом 1939-го.

Зимой того же года актриса нашла нового мужа, уже состоявшегося: журналист Борис Войтехов как раз переживал минуту славы. Его вдохновленная кампанией против Ежова и написанная в соавторстве пьеса «Павел Греков» о невинно оклеветанном комсомольце широко шла по стране, ее ставили Михаил Астангов в Москве и Юрий Завадский в Ростове-на-Дону. Когда на съемках «Воздушного извозчика» Целиковская увлеклась Михаилом Жаровым, она сразу призналась мужу. В ответ Войтехов — во время войны он был собкором «Правды» — повел себя «ужасно оскорбительно». Рассылал веером телеграммы по знакомым о том, что «возмущен вероломством и бесстыдством», грозил «ждите беспощадности» и требовал через ЦК комсомола вернуть свои вещи. Колоритный был человек. Позже он засветился в биографии Целиковской еще раз, правда, невольно. Именно на него ссылаются, когда говорят, что Людмила Васильевна «сожительствовала» с Василием Сталиным. Это неправда. Войтехов действительно давал показания против Сталина-младшего, но говорил о своей второй жене, тоже актрисе, Марии Пастуховой.

С Жаровым Людмила Васильевна прожила пять лет. Он был старше ее отца и так знаменит, что даже просил выделить ему машину, иначе, мол, невозможно передвигаться по городу. Актер молодую жену боготворил, всячески баловал и почему-то звал Машенькой. «Люся была необыкновенно красива и кокетлива, — вспоминала племянница актера Светлана Жарова. — Михаил Иванович с превеликим удовольствием выполнял все ее капризы. Он многое тогда мог себе позволить, даже покупал ей старинные украшения. К ней приходили парикмахер, маникюрша, она любила принимать хвойные ванны». Куда важнее, что Жаров помогал Целиковской в карьере: не только снял ее в «Беспокойном хозяйстве», но и привел к Эйзенштейну (Жаров в «Иване Грозном» играл Малюту Скуратова). Впоследствии Целиковская скажет, что Михаил Иванович любил ее сильнее всех. Ну а она больше других любила своего следующего мужа Каро Алабяна.

Он был успешным архитектором, при должностях и регалиях. Восстанавливал Сталинград после войны и представлял СССР на международных выставках. Москве Алабян запомнился как один из авторов проекта театра Российской армии, наземного вестибюля метро «Краснопресненская» и павильона Армянской ССР на ВДНХ. Он руководил реконструкцией Ленинградского района, позже — застройкой района Химки-Ховрино. Власти ценили лояльность и менеджерские таланты Каро Семеновича — он был вице-президентом Академии архитектуры и первым из коллег заседал в Верховном Совете СССР.

Алабян был ярким: профиль, осанка, поставленный бас. Заядлый театрал, он приятельствовал с Рубеном Симоновым, тот и познакомил его с Целиковской в 1948-м. Законный муж Жаров встретил известие о разводе микроинфарктом, коллеги Алабяна тоже не обрадовались его скорой женитьбе. Они даже написали коллективное письмо «наверх», в котором просили удержать «нашего дорогого Каро Семеновича» от рокового шага. Намерения актрисы, дескать, исключительно меркантильные, а скандал, который неминуем, отразится на его ответственной работе. Но если Людмила Васильевна что-то решала, остановить ее было невозможно.

В 1949-м Целиковская родила сына Александра. А вот в карьере Алабяна действительно наступила черная полоса. Он публично поспорил с Лаврентием Берией на тему строительства высотных зданий: архитектор считал эти планы экономически нецелесообразными. Над ним сгустились тучи, Алабяна освободили от всех должностей, семью выселили из мастерской на улице Горького: «Как вы используете служебное помещение! Почему висят ползунки?» Но дело так и не разгорелось. Конечно, у архитектора с такой блестящей карьерой был покровитель — с замглавы правительства Анастасом Микояном они дружили с юности. Старый друг вызвал Алабяна к себе на дачу, вручил авиабилет и отправил в Ереван, чтобы на время затеряться. Каро Семенович вернулся в Москву только через несколько лет.

Это было непростое для актрисы время, особенно когда у маленького сына обнаружили полиомиелит. Казалось, зовущая только к поцелуям Людмила Васильевна обнаружила стальной хребет. Она буквально растворилась в сыне, год от него не отходила, а позже призналась: если бы заранее знала, как будет тяжело, выбросилась бы с балкона. «Таких “сумасшедших матерей”, какой оказалась Люся, чело­вечество еще не знало, — уверяла Галина Коновалова. — Надо было видеть, как она, хрупкая женщина, каждый день с пятого этажа тащит на прогулку мальчика, кормит его грудью почти до совершеннолетия, а в утренние часы лам­пой синего света дезинфицирует всю квартиру». К счастью, у мальчика оказалась редкая форма болезни, которую удалось победить.

Тут надо сказать, что, когда доходило до дела, Целиковская проявляла удивительную решимость уже в молодые годы. Была история, когда ее с еще одной актрисой после спектакля пригласили в особняк Лаврентия Берии. Якобы для того, чтобы посмотреть какое-то кино. Когда оказалось, что не только для этого, Людмила Васильевна изо всей силы врезала его заместителю Богдану Кобулову по «оливковой роже» и убежала. Думала, что вслед начнут стрелять, но никто ее не тронул. А другая артистка, которая осталась, позже угодила в лагерь.

После войны Целиковскую не снимали в кино почти десять лет. Казалось, время сказочных, романтических комедий, не имевших никакого отношения к действительности, ушло в прошлое, а в кино, обращенном к реальности, актрисе места не нашлось. Оставалась сцена, где она поначалу выступала в том же лирико-комедийном амплуа. Когда Людмила Васильевна играла в «Мадемуазель Нитуш» в очередь с Галиной Пашковой, театралки разделились на «целикисток» и «пашкисток». Уже в 1950-е ее ввели на несколько ролей Цецилии Мансуровой, но сравнение для Людмилы Васильевны оказалось невыигрышным. Она сыграла в «Живом трупе» и «Фоме Гордееве», была Лаурой в «Каменном госте» и Аглаей в «Идиоте». Некоторые до сих пор помнят ее чиновницу в «Коронации» по пьесе Леонида Зорина. Но главной «рубеновой звездой» так и не стала, никакого сравнения с Юлией Борисовой.

Зрелое и самобытное дарование вновь открыло кино: в 1955-м Целиковская сыграла главную роль в «Попрыгунье» дебютанта Самсона Самсонова. Фильм получил «Серебряного льва» на Венецианском фестивале, в конце того же года Целиковская представляла его на первой неделе советского фильма в Париже. Но и после такого успеха кино снова поставило ее на паузу, на этот раз четвертьвековую.

Между тем в 1959-м Алабян умер от рака легких. В память о нем названа одна из улиц в районе Сокола. Однако когда несколько лет назад поблизости решили установить ему памятник, часть москвичей решительно воспротивилась. Даже была составлена петиция о том, что Алабян — сталинский функционер, занимался доносительством и искалечил судьбы многих действительно достойных, например Константина Мельникова. И вообще разрушил профессиональную среду. Доказательства в том числе в переписке с Лазарем Кагановичем, который руководил Генпланом реконструкции Москвы 1935 года. Сторонники архитектора отбиваются тоже письменными свидетельствами его заступничества за репрессированных. И вообще «время было такое». Памятник, конечно, поставили.

Овдовев в 39 лет, Целиковская недолго оставалась одна. Похоже, ее деятельная натура просто не терпела пустоты рядом, энергия требовала приложения. С Юрием Любимовым они были знакомы еще по Щепке, он был лучшим другом первого мужа Алексеева-Месхиева и уже тогда за ней ухаживал. Они вместе снимались в «Беспокойном хозяйстве», играли на одной сцене, например в «Ромео и Джульетте». К слову, этот спектакль 1957-го нравился автору перевода Борису Пастернаку. Он, как и многие, восхищался Целиковской, они общались. В разгар травли Пастернака Людмила Васильевна ездила поддержать его огромным букетом нарциссов.

К началу 1960-х Любимов много снимался и даже выпустил дебютный спектакль, по общему мнению, добротный, но вполне заурядный. И когда летом 1963-го вся Москва спешила попасть на его «Доброго человека из Сезуана», поставленного со студентами Щуки, многие удивились. Например, Владимир Этуш: «Это так отличалось от его предыдущего творчества, что у меня возникли сомнения — самостоятельная это работа или он удачно воспользовался чьей-то подсказкой». Вскоре Любимов был назначен главным режиссером прозябавшего в то время Московского театра драмы и комедии на Таганке.

Целиковскую называют чуть ли не серым кардиналом «Таганки». «Основу заложила она! — был убежден Вячеслав Шалевич. — Мы знали Любимова как хорошего артиста. И вдруг появляется запланированная система эпатажа. Неизвестно, откуда она взялась. От Евтушенко с Вознесенским?!» Это, мягко говоря, неубедительно и скорее из области конспирологии. Но историю успеха того же «Доброго человека из Сезуана» можно представить по-разному. Это Людмила Васильевна подсунула Любимову пьесу Брехта, которую принес в Вахтанговский театр переводчик Иосиф Юзовский. Это она подняла все свои связи, например, пригласила на ученический спектакль давнего покровителя Анастаса Микояна. Он в свою очередь подтянул других важных людей, включая министерских. Вот вам и театр.

Так или иначе очевидно, что именно в союзе с Любимовым бурлящая натура Людмилы Васильевны нашла достойное применение. Актриса ни в коем случае не была Душечкой, это был только ее выбор. Однажды Александра Алабяна, которого Любимов воспитывал с десяти лет, спросили, на чьей стороне была его мать, если они ссорились. Он даже вопроса не понял: его мать была всегда только на своей стороне.

Судьба многих спектаклей «Таганки» складывалась драматически. «Рэ-бэ-не-мэ», командовала актриса. Речи быть не может. И кидалась на амбразуру: «Сейчас съездим, все уладим, только накрашусь, чтобы быть похожей на Целиковскую». Людмилу Васильевну называли ангелом-хранителем Любимова (Зинаида Славина), локомотивом и мозговым центром театра на Таганке (Борис Поюровский), его душой (Людмила Максакова). И все в один голос твердили, что «Таганка» создавалась на квартире Целиковской. Эту квартиру на улице Чайковского (Новинский бульвар, 18) получил еще Алабян. В любимовские годы она превратилась в подобие салона, в котором собиралась советская богема, актеры и поэты соседствовали с академиками. «Не успеваю вертеться, — притворно вздыхала Екатерина Лукинична. — Наготовлю, а Юрка вечером придет, а с ним — полк народу. И все съедают!» На дрожжах целиковских капустных пирогов «Таганка» и поднялась.

Людмила Васильевна оказалась талантливым маркетологом и гением нетворкинга. Он умела заводить, а главное, поддерживать полезные знакомства. К слову, много лет хранила фото, где снята рядом с первым секретарем ЦК КПСС Никитой Хрущевым. Шутила, что если будут увольнять из Вахтанговского, подбросит его под кабинет директора. А директор «Таганки» Николай Дупак вспоминал: «Из дверей начальника всемогущего в 60-е годы Реперткома мы вышли глубоко возмущенными. Нам зарубили очередную, кровью и потом политую постановку. Любимов кипел. Он был загнан в угол и просто не знал, как бороться дальше. И вдруг навстречу появилась Людмила Васильевна. Она взяла нас обоих под руки и своим мелодичным голосом сказала: “Пошли, ребята, отсюда. Я нашла людей, которые возьмут на себя решение нашей проблемы”. Целиковская была очень тонким человеком. Зная взрывной и независимый характер мужа, никогда не вмешивалась напрямую в дела театра. Наши конфликты — режиссера с директором — разрешала очень просто, отведет меня в сторону и мягко скажет: “Не обращай внимания, это у него пройдет”».

Целиковская участвовала во всех замыслах Любимова: советовала пьесы, делала черновые инсценировки (она их называла болванками) понравившихся романов. Это она в 1969-м первой прочла в свежем номере «Юности» повесть Бориса Васильева «А зори здесь тихие». Это ее Зинаида Славина встретила однажды на прибалтийском взморье. Несмотря на жару, Людмила Васильевна была в свитере и вся обложена рукописями Федора Абрамова. Жаловалась картинно: «Видите, Зиночка. Не могу отдохнуть, готовлю постановку. Даже на пляже вынуждена заниматься делами вашего театра». Однако имя Целиковской указано лишь на одной афише — как соавтора документальной пьесы «Товарищ, верь!», поставленной к пушкинской годовщине. В юности Людмила Васильевна состояла в обществе при Пушкинском Доме, посещала ученые советы, на которых профессора вроде Сергея Бонди называли ее «примкнувшей к нам пушкинисткой».

Целиковская была любопытна буквально ко всему, умела увлечься даже скучным делом, в любом городе первым делом скупала все местные газеты. Жила по принципу «сама, сама, сама». В доме — все рукотворное. Сами солили, мариновали, пекли. Сшить занавески — раз плюнуть, связать свитер за один вечер — да пожалуйста. В дни, когда не ожидалось многолюдных гостей, перед уходом в театр успевала расчертить «пулю» на вечер. В выходные ездила в Рузу за грибами. Отпуск они с Любимовым, как правило, проводили в Крыму, где теннис, пинг-понг и танцы.

Особого достатка не было, все тратилось на жизнь. Приходилось колесить по Подмосковью в поисках дешевых продуктов или автодеталей. Актриса еще в 1950-е села за руль, лихо водила синенький «Москвич» с красными в белую полоску чехлами, которые сама же и сшила. Затем пересела на «Жигули». На ветровом стекле висела репродукция «Мадонны Литты» Леонардо. Гаишники, бывало, требовали: «Вы иконку-то снимите». Любимов противился: «Это же моя жена!» А Людмилу Васильевну иногда в шутку представлял дочерью ученого Циолковского и называл генералом. Актриса учила, что любую трудную ситуацию всегда можно высмеять. Как-то в Милане у нее из сумочки вытащили весь гонорар, который Юрий Петрович получил за тамошнюю постановку. Они всем рассказывали об этом, потешаясь над своим ротозейством. Впрочем, когда Любимова приперли к стенке, с чего, дескать, такая радость, он признался: «Какое счастье, что деньги были у Люси!»

По общему мнению, Юрий Петрович жену побаивался: ее неординарного ума, независимости и прямоты. И если Целиковская приходила в театр, заметно нервничал. Хотя нет-нет, да говорил: «Люся мне вчера предложила вот что…  Хотя она мало понимает в нашем деле, но давайте попробуем». Для артистов он был царь и бог, перед ним трепетали. А Людмила Васильевна, по словам Валерия Золотухина, вела себя по отношению к режиссеру «понукательски». Сама всего лишь «профурсетка, со знанием языка и игрой на фортепианах». А на одном обсуждении так рассерчала, что объявила: «Юра, ты дурак!» Все в секунду затихли. «Ну, наверное, это громко сказано, — нашлась Людмила Васильевна. — Юра, ты гений». Конечно, на людях она твердила, что Любимов — режиссер до мозга костей, и отказывалась приписывать себе его успехи. Но в приватных разговорах бывала несдержанна.

Вениамин Смехов спустя годы убежден, что актеры роль Целиковской недооценивали, только она да бойцовский характер Любимова спасали от тогдашнего «мрака жизни». Что до «профурсетки»…  Зимой 1968-го актеры ездили в Дубну по приглашению академика Георгия Флерова. Когда заселялись в гостиницу, оказалось, что номер заказан на Любимова с супругой. Людмила Васильевна закатила скандал: «Это Целиковская с супругом!» А вечером, уже на банкете, какой-то пожилой ученый поднял за нее тост: «Когда я на фронте ходил в атаку, командир подымал нашу роту только криком: “За Родину, за Целиковскую!”». Актриса была отомщена.

Но с годами отношения в этой паре все чаще напоминали откровенное соперничество. Времена, когда Юрий Петрович подписывал письма жене «твой верный пес у ног твоих», прошли безвозвратно. «За эволюцией их отношений угадывалась фрейдистская формула, — считал знакомый семьи, политолог Георгий Шахназаров. — Вначале она, блистательная кинозвезда, бывшая предметом внимания многих выдающихся мужчин, находит в нем не просто красивого мужчину, но подходящий объект для материнского попечительства. Целиковская часто так и говорила ему при нас: “Учу, учу тебя, дурака, все без толку”. Он вроде бы не обижался, но, надо думать, педалируемое ею превосходство досаждало, ущемляло мужскую гордость, тем более что самолюбия Юрию Петровичу не занимать. С некоторого момента они начали меняться местами. Она из кинодивы превращалась в полузабытую актрису. Он из посредственного артиста превратился в художника первой величины, буквально купался в обожании поклонниц и в конце концов отплатил ей за опеку, уйдя к молодой венгерке».

Венгерку звали Каталин Кунц. Она была переводчицей, с Любимовым познакомилась в 1976-м на гастролях. И на следующий год Юрий Петрович к ней ушел. С Целиковской они прожили почти 20 лет и расстались в одночасье. Актриса поставила друзей дома перед выбором: либо она, либо бывший муж. Ничем не выдавала своих чувств, но в том тяжелом для нее 1977-м как будто бравировала веселостью, была шумнее и смешливее всех. С момента разрыва от разговоров о Любимове она старалась уходить. А он, говорят, проезжая мимо дома актрисы, однажды спросил: «Меня там сильно несут?» Ему ответили: «Тебя там и не вспоминают». Впрочем, когда Юрия Петровича лишили гражданства, это ударило и по Целиковской. В 1985-м ее не пустили на гастроли в ГДР. Актриса написала председателю КГБ Виктору Чебрикову, подчеркивала, что они с Любимовым не были расписаны, а разрыв объясняла несогласием во взглядах: «Теперь, когда он дошел в своем падении до печального для него конца, меня как-то связывают с его позорными поступками». Она, как и Любимов, прекрасно знала правила игры.

За год до смерти Людмила Васильевна сказала в интервью: «Мы стали друг друга немножко раздражать. Наверное, нужно было все время Юрия Петровича хвалить, а я хвалить не умею. В моей семье вообще принято довольно скептическое отношение друг к другу. Например, когда дети смотрят мои фильмы, они всегда подшучивают: “Ну, мать, ты даешь! Опять тю-тю-тю, сю-сю-сю!” Для нас подобные отношения вполне естественны. Но не для Любимова. Он однажды сказал: “Когда мы разойдемся, у тебя в доме будет праздник”. Ну, в общем-то, так и получилось: праздник продолжается до сих пор. Тем не менее с Юрием Петровичем мы жили хорошо». Сам Любимов на похоронах Целиковской не был, а о ее роли в истории «Таганки» отзывался скорее презрительно: «Люся? Ну чем же она могла помочь? Она для них кто? Артистка-труляляшка». Хотя есть и те, кто убежден: Любимов рано исчерпал дарованный богом талант, и произошло это тогда, когда Целиковская перестала быть к «Таганке» причастной.

Она никогда не позволяла себе расслабляться, очень за собой следила. Избегала черного в одежде, закапывала какие-то капли для блеска глаз. Когда Владимир Мотыль задумал поставить «Лес», он выбрал Людмилу Васильевну как артистку в возрасте, но способную свести с ума студента: «Гурмыжскую играют заслуженные актрисы, вообразить которых в постели с молодым человеком уже невозможно: неизбежна патология. А для меня главным было ханжество и лицемерие героини». Юного возлюбленного сыграл Станислав Садальский. Он рассказывал: «На съемках я разбился, вызвали местных фельдшеров, и они решили везти меня в сельскую больницу. Но прибежала Люся и сказала им буквально следующее: “Я — артистка Людмила Целиковская. Я вас всех расстреляю! Только в Склифосовского!” При этом она…  материлась как сапожник! Никогда я от нее такого не слышал, ведь Люся была очень интеллигентной женщиной, цитировала Пушкина. Но благодаря ей меня отвезли к лучшему травматологу Москвы».

Фильм закончили в 1980 году. Однако начальство посчитало, что в картине слишком много перекличек с тогдашней реальностью, а в героях увидело себя. Актриса привычно закусила удила: помчалась в ЦК КПСС и к председателю Госкино Филиппу Ермашу. Тщетно. Картину фактически положили на полку и выпустили в прокат только в 1987-м. А Людмила Васильевна так и не дождалась звания народной артистки СССР.

С тем же пылом она кинулась в войну, которая в конце 1980-х разгорелась в родном театре им. Вахтангова. К тому времени он как-то захирел, в этом обвиняли тогдашнего главного режиссера Евгения Симонова. На его место в театре выдвинули Михаила Ульянова. Но для Людмилы Васильевны только сын Рубена Симонова оставался истинным хранителем и продолжателем вахтанговских традиций. Сам он считал, что таланту Целиковской были подвластны и бытовая комедия, и лирика, и буффонада, и мистерия. Но занимал актрису крайне редко, в «Мистерии-буфф» вся роль была на одну фразу и финальный канкан. А когда в конце 1979-го Симонову показали спектакль «Коварство, деньги и любовь» по Михаилу Зощенко, и вовсе не разрешил играть его на вахтанговской сцене: «Людмила Васильевна слишком много поет, это попахивает эстрадой». Постановка была задумана как коммерческая, кроме Целиковской были задействованы Вячеслав Шалевич, Михаил Воронцов и Марианна Вертинская. Следующие десять лет актеры колесили с этой по сути антрепризой по стране. Но Людмила Васильевна легко преодолевала бытовые неудобства кочевой жизни. Выступала в половине восьмого утра в таксомоторном парке, ночевала на раскладушке в неотапливаемой гостинице. Всюду возила с собой электроплитку, на гастролях в Ташкенте умудрилась закатать 27 банок овощей.

Людмила Васильевна любила импровизации, но когда Шалевич предложил поменяться гендерами героев и актрису загримировали мужчиной, на сцену выходить отказалась: «У меня есть свой имидж, и я не дам себя губить». Она не обманывалась, ее слава за годы нисколько не рассеялась. На гастролях в Гудауте автобус с артистами застрял на дороге из-за обвала. В окно заглянул милиционер: «Ба! Сама Целиковская?!» Чего Людмила Васильевна не терпела, так это бесцеремонности. Оттого была нелюбезна: «Ну да, Целиковская! И что вы хотите сказать? — Я? Ничего. А вы что-нибудь хотите? — Я? Холодного шампанского!» И через пару минут в этом захолустье, где на много километров не было ни одного жилого дома, появилась бутылка.

Она надиктовала книжку, где вспомнила всех, кого считала «маяками и светочами актерской души». С легкостью цитировала Кафку и Пришвина, Шукшина и Трифонова. Последние годы работала над пьесой о Марине Цветаевой. Она продолжала выходить на сцену Вахтанговского театра, где прослужила без малого полвека. В 1989-м сыграла крохотный эпизод в «Закате» Бабеля: врывалась на сцену с залихватским разбойничьим свистом в два пальца. В том же году у нее обнаружили рак. Сделали операцию, и весной 1991-го на премьерном показе «Мартовских ид» Людмила Васильевна несколько минут не могла начать монолог из-за аплодисментов. А через год с небольшим она умерла в больнице. В конце жизни Целиковская не раз повторяла, что главное, что сделала — родила сына и построила для семьи дачу. Близкие до конца скрывали от нее смертельный диагноз и до последнего были рядом. В интернете можно найти ее правнука, красавца Дмитрия Алабяна.

Еще перед тем, как приступить к съемкам «Леса», Мотыля вынудили поставить эту пьесу на сцене, в театре Советской армии. Гурмыжскую играла Нина Сазонова. Там была песенка на стихи Булата Окуджавы, которую впоследствии не разрешили вставить в фильм. Целиковской она очень нравилась:

С каждым часом мы старее
От беды и от любви.
Хочешь жить — живи скорее,
А не хочешь — не живи.

Наша жизнь — ромашка в поле,
Пока ветер не сорвет.
Дай Бог воли, дай Бог воли,
Остальное заживет.

Фото: Persona Stars, Валентин Мастюков/ТАСС, Василий Малышев/РИА Новости, Михаил Озерский/РИА Новости, открытые источники