«Большим поэтом стать невозможно, если нет призвания свыше» — писатель Анатолий Ким

20.03.2026

10 мин. чтения

Анатолий Андреевич, как автору понять, есть ли у него талант?

Самому понять невозможно. Я известен по миру как прозаик, но начинал я со стихов. Точнее, сначала я начал рисовать и поступил в Московское государственное академическое художественное училище памяти 1905 года на театрального художника-постановщика. Мы проходили практику в московских театрах, смотрели, как это все происходит. Стою я как-то в кулисах театра, смотрю очередной спектакль и вдруг слышу, как актер произносит фразу из «Песни о себе» Уолта Уитмена: «Ребенок принес мне горсть травы. И спросил: что это?». И все. Как какой-то заговор шамана, поэзия этих слов мгновенно запала мне в душу.

Я внезапно понял, что стихи — это не только ритмика, размеры, строфы, а что-то совсем другое, некий поэтический факт, который находится в окружающей меня действительности. И я начал писать стихи. Хотел заниматься только этим, ни о чем больше думать не мог. Поэзия — это то, что выходит у человека изнутри.

Из училища я добровольно ушел в армию. Меня отправили охранять лагеря. Жесткий опыт. Но там я сидел на вышке — вокруг зон по периметру стоят вышки с вооруженной охраной — и писал стихи. Вернулся потом в училище и через полгода бросил его совсем. Не смог соединить рисование и поэзию, понял, что служить надо только одному искусству.

Чтобы иметь возможность писать, надо было на что-то жить. Кем я только не был: крановщиком, киномехаником, ночным мастером на мебельном комбинате — и писал, писал стихи, повести, рассказы. Ни один журнал меня не хотел печатать, сколько я им не посылал рукописей. За десять лет не напечатали ни строчки.

В какой-то момент я махнул рукой и перестал посылать, но перестать писать не мог. Писал в стол. Жизнь меня свела с актером Иннокентием Смоктуновским, который оказался зятем моих друзей-соседей, художника Михаила Горшмана и писательницы Ширы Горшман, сочинявшей на идиш. Мы с Широй читали друг другу свои произведения: она о горемычных евреях местечка, я о горемычных корейцах на Сахалине. У меня есть повесть «Гений» — она про эту случайную встречу со Смоктуновским.

Иннокентий Михайлович выпросил у меня два рассказа со словами «попробую их устроить». Давать я не хотел, не верил в успех, но через два месяца держал в руках журнал, где оба рассказа были напечатаны. Вот так произошел мой дебют, ровно через десять лет после того, как я начал писать. В «Литературной газете» сразу появилась статья о молодом писателе «с высокой культурой письма». И все те журналы, куда я годами носил свои вещи, и они мне раз за разом отказывали: «Новый мир», «Дружба народов», «Москва» — все печатали мои рассказы и очень хвалили. Думаю, раньше они их просто не читали.

Трехлетний опыт конвоира зоны как на вас повлиял?

Я благодарен судьбе за то, что она мне дала этот суровый опыт. Возможно, чтобы я мог изучить всю шкалу нравственного падения и возвышения человека. Я не разочаровался в людях, просто-напросто научился не судить других ни за их самые-самые тяжелые дела, ни за самые ужасные поступки. Я предпочитаю дать человеку самому решать, какой мерой себя судить.

Конвойные войска меня научили тому, что отношения заключенного и конвоя, хотя эти двое связаны одной цепью, это отношения абсолютной непримиримости. И мир человеческий сегодня находится в этом же состоянии непримиримости и ненависти друг к другу, враждебности сильных мира сего и слабых, богатых и бедных, последователей одной веры и другой. Нужно искать пути, как выйти из этого. Не знаю, как выйти из этого состояния ненависти, которое существует между разными группами людей, но знаю, что выход есть.

Из своей службы на зоне я помню один момент. Зеки строили какой-то коровник, и мы, охрана, должны были их сопровождать к месту стройки. Ездили каждый день за тридцать километров туда и обратно на двух грузовичках человек сорок. Как-то раз грузовик пришел только один, и нам пришлось всем вместе в него втиснуться. Оружие передали в кабину, конвой и заключенные ехали стоя, сидя мест не хватало. Чтобы не падать на степном бездорожье всем мужикам, и заключенным, и охране, пришлось обнять друг друга за плечи. В какой-то момент я почувствовал, что все мы стали единым целым. И знаете, это состояние, которое охватило не только меня, оно преобразило нас, наша вражда исчезла. Этот час все ехали в состоянии вдохновения, эйфории, какие-то грубые шуточки отпускали, хохотали. И вот эта поездка запомнилась мне на всю жизнь как прообраз того, что может случиться со всеобщей ненавистью в нашем мире.

Что самое важное человек должен сделать в жизни?

Самое главное — суметь стать человеком. Человек — это существо духовное, но и существо зоологическое. И люди, живущие узким разумом, думающие только о том, как поесть получше да поспать послаще, проживают свою жизнь ненамного лучше, чем звери, животные. Их жизнью правит зоологический эгоизм. Но людьми в духовном смысле они не успевают стать. И уходят из этой жизни, так и не познав великое счастье быть человеком.

Суметь стать человеком — непростая задача. Евангелие от Иоанна начинается так: «В начале было Слово, и Слово было в Боге, и Слово было Бог». А что это такое — слово? Слово — это что-то нематериальное. Изначальное слово, фонетически еще не опознанное, изначально уже приходит к человеку. И Бог дает человеку слово. Это его дар всем нам. Из всего живого только человеку Творец дарует слово, и одно это человека отделяет от зверей. Через слово человек получает знание. Знание приходит не в виде сигнала, а в виде оформленного слова.

Но вместе со словом человек познал и страх смерти, понял, что конечен. И это понимание резко отделило его от всего остального животного мира. И вместе со страхом смерти к нему пришла великая печаль. Страх смерти мощно влияет на человечество в целом. Животные не обеспокоены сознанием, что они смертны, у них есть лишь инстинкт самосохранения, люди — другие. Вся власть в мире держится на страхе насильственной смерти, устанавливая право сильного над слабым, заставляя подчиняться государству.

Чтобы избавиться от экзистенциального страха конечности жизни, люди жадно ищут бессмертие в материальных благах, богатстве, тратят кучу денег на лучших врачей. Но жизнь конечна, нам нечего противопоставить этому факту. Если человек — это не только тело, но и дух, духовность, которая осознает себя через слово, то бессмертие человека — в другом.

Бессмертие — это переход. И бессмертия человек достигает не бесконечным существованием своего физического тела — это главное заблуждение тех, кто ищет бессмертия в материальном, — а тогда, когда он совершает что-нибудь такое, что остается после его смерти.

Лев Толстой давно уже ушел как человек, но его произведения и мысли живут и, надеюсь, не исчезнут до конца человечества. Руаль Амундсен первым достиг Южного полюса, и это тоже всегда будут помнить. Великие изобретения и открытия тоже обессмертили своих авторов. Злодеи тоже останутся бессмертными, пока существует человечество. В бессмертие можно зайти добром, чем-то хорошим, а можно с черного хода, чем-то злым.

Все люди, которые достигли в своей жизни выхода за пределы маленькой капсулы единичной жизни, получили шанс на бессмертие. Но миллиарды людей, хороших людей, которые просто прожили жизнь, не станут бессмертными. Целые народы в той же Африке прекрасно существуют без этой обеспокоенности, и отношение к смерти у них намного проще.

Надо ли стремиться к бессмертию?

Лев Толстой сказал, без осознания бессмертия, он писал «беЗсмертия», человеческая жизнь бесполезна. Я тоже думаю, что цель эволюции в том, чтобы все человечество перешло в состояние бессмертия. Но современная цивилизация стремится исключительно к материальным, физическим вещам: освоению космоса, атомной энергии, компьютерным технологиям, материальным благам, в которых человечество тонет. Мы в прямом смысле тонем в мусоре. Та же самая атомная энергия успешно приблизила мир к самоуничтожению. Очевидно, что это тупиковый путь в поиске бессмертия. Какой правильный, я не знаю. Знаю лишь, что этот поиск бессмертия, это взыскание бессмертия наполняет наши души.

О чем вы посоветуете писать молодым авторам, чтобы шагнуть в вечность?

Великий американский киноактер Энтони Хопкинс и мой крестный великий русский актер Иннокентий Смоктуновский не хотели, чтобы их дети стали артистами. Потому что знали, как непонятно и сложно устроено это творческое начало. Можно поступить в литинститут и выучиться на писателя, стать мастеровитым и даже знаменитым. Но такие люди чаще всего создают вещи на злобу дня, отражают какие-то сиюминутные проблемы человека, и их имена уйдут вместе с эпохой, в которой они живут.

Мой совет не для них. У меня о них заботы нет. Меня волнуют те люди, к кому поэзия, искусство приходят извне, непонятно откуда. Это таинство. Научиться стать поэтом, который, как Пушкин, шагнет в бессмертие, невозможно.

Молодым поэтам и писателям я могу дать один совет: не писать, если они могут не писать. Можно учиться в институтах, чтобы стать хорошими историками, литературоведами, редакторами. Но большими поэтами стать невозможно, если не будет призвания свыше. Я не стесняюсь говорить, что у меня есть несколько вещей, которые будут бессмертными.

Есть неписаная заповедь, по которой я старался прожить свою жизнь, и звучит она просто: надо прожить жизнь, не заедая чужой век. Это не значит, что я прожил жизнь безгрешную, я очень грешен, но тем не менее сознательного зла от ненависти или зависти я никому не причинял. Нечаянное — да, делал.

Я счастлив, что за свои 86 лет не был на войне и никого не убил. Когда служил в конвойных войсках, нам каждый день зачитывали инструкцию, как себя вести при побеге заключенного. Нужно было сначала крикнуть: «Стой, стрелять буду!», потом сделать предупредительный выстрел в воздух и затем уже стрелять на поражение. Почему-то однажды я вдруг решил, что ни при каких обстоятельствах в человека стрелять не буду. Как только я это решил, с души как камень свалился. Все оставшиеся три года я спокойно сидел на этой своей конвойной вышке и писал стихи. Так что первый мой принцип — стараться никому не причинять в жизни зла.

Почему сегодня нужно читать классиков?

Русская классическая литература отличается от мировой литературы одной особенностью — вся западная литература организована вокруг рассказчика, который повествует о событиях: вот боги поссорились, а вот Парис украл Елену, и началась война. Восточная литература, китайская, корейская — это метафизическая литература, она о существовании человека в этом мире и переходе в иной мир, поэтому там так много всяких оборотней. Русская литература с самого начала сосредоточена на том, что находится внутри человека, даже самого маленького, совершенно негероического, о его мыслях и душе, это разговор о единичном человеке. «Шинель» Гоголя, «Станционный смотритель» Пушкина не о героях, а о жизни маленьких людей с их радостями и горестями. Вот это сочувствие к человеку в его внутренних переживаниях и страданиях — прерогатива русской литературы.

Что вы сейчас пишете, какие у вас творческие планы?

Возраст у меня почтенный, зрение слабое и долго сидеть за компьютером я не могу, а значит, и писать долго не могу. Прозу уже не пишу, пишу в основном стихи.

Днем, когда гуляю, бывает, приходит ко мне строфа-другая, а на следующий день я ее дописываю. Я открыл для себя новый подход к стихосложению, называю его стихами о квантовом пространстве. Увидел это у Велимира Хлебникова, у него слова поданы в совершенно ином физическом пространстве, чем то, в котором мы живем: «Крылышкуя золотописьмом / Тончайших жил, Кузнечик в кузов пуза уложил / Прибрежных много трав и вер».

Ну что это за ерунда, «кузнечик в кузов пуза уложил прибрежных много трав и вер». Понятно, что речь тут не о кузнечике идет. Или вот другое стихотворение Хлебникова: «Весны пословицы и скороговорки / По книгам зимним проползли. Глазами синими увидел зоркий / Записки стыдесной земли».

Здесь же весна чувствуется, ручьи потекли, и этот эффект достигается тем, что простые и странные слова собраны в каком-то особом духовном пространстве. И вот мне тоже захотелось писать такие стихи.

Что больше помогает лучше понять этот мир — поэзия или проза?

Они ничем не отличаются. Поэзия и проза — это одно и то же, только по-разному организуются слова. В прозе можно не спеша проехать по жизни, созерцая окружающий мир, подумать в спокойной обстановке. А поэзия — это полет, мгновение какое-то, промелькнуло и все. Но и то и другое — духовные путешествия по жизни.

Если вам удобнее смотреть на YouTube, то видео здесь.

Редакция благодарит Дом творчества Переделкино за помощь в организации съемки.

Последователь магического реализма 86-летний поэт и писатель Анатолий Ким в своих произведениях создает миры, в которых соединяются реальность и сказка. Ким без пафоса пишет о сложнейших парадоксах бытия. Легкость его текстов обманчива — за ней скрывается глубокая философия. Анатолий Ким рассказал «Москвич Mag» о том, как десятилетиями писал в стол, пока вмешательство актера Иннокентия Смоктуновского не помогло ему выйти в мир большой литературы, о счастье ни разу не побывать на войне и не убивать и о бессмертии. Анатолий Андреевич, как автору понять, есть ли у него талант? Самому понять невозможно. Я известен по миру как прозаик, но начинал я со стихов. Точнее, сначала я начал рисовать и поступил в Московское государственное академическое художественное училище памяти 1905 года на театрального художника-постановщика. Мы проходили практику в московских театрах, смотрели, как это все происходит. Стою я как-то в кулисах театра, смотрю очередной спектакль и вдруг слышу, как актер произносит фразу из «Песни о себе» Уолта Уитмена: «Ребенок принес мне горсть травы. И спросил: что это?». И все. Как какой-то заговор шамана, поэзия этих слов мгновенно запала мне в душу. Я внезапно понял, что стихи — это не только ритмика, размеры, строфы, а что-то совсем другое, некий поэтический факт, который находится в окружающей меня действительности. И я начал писать стихи. Хотел заниматься только этим, ни о чем больше думать не мог. Поэзия — это то, что выходит у человека изнутри. Из училища я добровольно ушел в армию. Меня отправили охранять лагеря. Жесткий опыт. Но там я сидел на вышке — вокруг зон по периметру стоят вышки с вооруженной охраной — и писал стихи. Вернулся потом в училище и через полгода бросил его совсем. Не смог соединить рисование и поэзию, понял, что служить надо только одному искусству. Чтобы иметь возможность писать, надо было на что-то жить. Кем я только не был: крановщиком, киномехаником, ночным мастером на мебельном комбинате — и писал, писал стихи, повести, рассказы. Ни один журнал меня не хотел печатать, сколько я им не посылал рукописей. За десять лет не напечатали ни строчки. В какой-то момент я махнул рукой и перестал посылать, но перестать писать не мог. Писал в стол. Жизнь меня свела с актером Иннокентием Смоктуновским, который оказался зятем моих друзей-соседей, художника Михаила Горшмана и писательницы Ширы Горшман, сочинявшей на идиш. Мы с Широй читали друг другу свои произведения: она о горемычных евреях местечка, я о горемычных корейцах на Сахалине. У меня есть повесть «Гений» — она про эту случайную встречу со Смоктуновским. Иннокентий Михайлович выпросил у меня два рассказа со словами «попробую их устроить». Давать я не хотел, не верил в успех, но через два месяца держал в руках журнал, где оба рассказа были напечатаны. Вот так произошел мой дебют, ровно через десять лет после того, как я начал писать. В «Литературной газете» сразу появилась статья о молодом писателе «с высокой культурой письма». И все те журналы, куда я годами носил свои вещи, и они мне раз за разом отказывали: «Новый мир», «Дружба народов», «Москва» — все печатали мои рассказы и очень хвалили. Думаю, раньше они их просто не читали. Трехлетний опыт конвоира зоны как на вас повлиял? Я благодарен судьбе за то, что она мне дала этот суровый опыт. Возможно, чтобы я мог изучить всю шкалу нравственного падения и возвышения человека. Я не разочаровался в людях, просто-напросто научился не судить других ни за их самые-самые тяжелые дела, ни за самые ужасные поступки. Я предпочитаю дать человеку самому решать, какой мерой себя судить. Конвойные войска меня научили тому, что отношения заключенного и конвоя, хотя эти двое связаны одной цепью, это отношения абсолютной непримиримости. И мир человеческий сегодня находится в этом же состоянии непримиримости и ненависти друг к другу, враждебности сильных мира сего и слабых, богатых и бедных, последователей одной веры и другой. Нужно искать пути, как выйти из этого. Не знаю, как выйти из этого состояния ненависти, которое существует между разными группами людей, но знаю, что выход есть. Из своей службы на зоне я помню один момент. Зеки строили какой-то коровник, и мы, охрана, должны были их сопровождать к месту стройки. Ездили каждый день за тридцать километров туда и обратно на двух грузовичках человек сорок. Как-то раз грузовик пришел только один, и нам пришлось всем вместе в него втиснуться. Оружие передали в кабину, конвой и заключенные ехали стоя, сидя мест не хватало. Чтобы не падать на степном бездорожье всем мужикам, и заключенным, и охране, пришлось обнять друг друга за плечи. В какой-то момент я почувствовал, что все мы стали единым целым. И знаете, это состояние, которое охватило не только меня, оно преобразило нас, наша вражда исчезла. Этот час все ехали в состоянии вдохновения, эйфории, какие-то грубые шуточки отпускали, хохотали. И вот эта поездка запомнилась мне на всю жизнь как прообраз того, что может случиться со всеобщей ненавистью в нашем мире. Что самое важное человек должен сделать в жизни? Самое главное — суметь стать человеком. Человек — это существо духовное, но и существо зоологическое. И люди, живущие узким разумом, думающие только о том, как поесть получше да поспать послаще, проживают свою жизнь ненамного лучше, чем звери, животные. Их жизнью правит зоологический эгоизм. Но людьми в духовном смысле они не успевают стать. И уходят из этой жизни, так и не познав великое счастье быть человеком. Суметь стать человеком — непростая задача. Евангелие от Иоанна начинается так: «В начале было Слово, и Слово было в Боге, и Слово было Бог». А что это такое — слово? Слово — это что-то нематериальное. Изначальное слово, фонетически еще не опознанное, изначально уже приходит к человеку. И Бог дает человеку слово. Это его дар всем нам. Из всего живого только человеку Творец дарует слово, и одно это человека отделяет от зверей. Через слово человек получает знание. Знание приходит не в виде сигнала, а в виде оформленного слова. Но вместе со словом человек познал и страх смерти, понял, что конечен. И это понимание резко отделило его от всего остального животного мира. И вместе со страхом смерти к нему пришла великая печаль. Страх смерти мощно влияет на человечество в целом. Животные не обеспокоены сознанием, что они смертны, у них есть лишь инстинкт самосохранения, люди — другие. Вся власть в мире держится на страхе насильственной смерти, устанавливая право сильного над слабым, заставляя подчиняться государству. Чтобы избавиться от экзистенциального страха конечности жизни, люди жадно ищут бессмертие в материальных благах, богатстве, тратят кучу денег на лучших врачей. Но жизнь конечна, нам нечего противопоставить этому факту. Если человек — это не только тело, но и дух, духовность, которая осознает себя через слово, то бессмертие человека — в другом. Бессмертие — это переход. И бессмертия человек достигает не бесконечным существованием своего физического тела — это главное заблуждение тех, кто ищет бессмертия в материальном, — а тогда, когда он совершает что-нибудь такое, что остается после его смерти. Лев Толстой давно уже ушел как человек, но его произведения и мысли живут и, надеюсь, не исчезнут до конца человечества. Руаль Амундсен первым достиг Южного полюса, и это тоже всегда будут помнить. Великие изобретения и открытия тоже обессмертили своих авторов. Злодеи тоже останутся бессмертными, пока существует человечество. В бессмертие можно зайти добром, чем-то хорошим, а можно с черного хода, чем-то злым. Все люди, которые достигли в своей жизни выхода за пределы маленькой капсулы единичной жизни, получили шанс на бессмертие. Но миллиарды людей, хороших людей, которые просто прожили жизнь, не станут бессмертными. Целые народы в той же Африке прекрасно существуют без этой обеспокоенности, и отношение к смерти у них намного проще. Надо ли стремиться к бессмертию? Лев Толстой сказал, без осознания бессмертия, он писал «беЗсмертия», человеческая жизнь бесполезна. Я тоже думаю, что цель эволюции в том, чтобы все человечество перешло в состояние бессмертия. Но современная цивилизация стремится исключительно к материальным, физическим вещам: освоению космоса, атомной энергии, компьютерным технологиям, материальным благам, в которых человечество тонет. Мы в прямом смысле тонем в мусоре. Та же самая атомная энергия успешно приблизила мир к самоуничтожению. Очевидно, что это тупиковый путь в поиске бессмертия. Какой правильный, я не знаю. Знаю лишь, что этот поиск бессмертия, это взыскание бессмертия наполняет наши души. О чем вы посоветуете писать молодым авторам, чтобы шагнуть в вечность? Великий американский киноактер Энтони Хопкинс и мой крестный великий русский актер Иннокентий Смоктуновский не хотели, чтобы их дети стали артистами. Потому что знали, как непонятно и сложно устроено это творческое начало. Можно поступить в литинститут и выучиться на писателя, стать мастеровитым и даже знаменитым. Но такие люди чаще всего создают вещи на злобу дня, отражают какие-то сиюминутные проблемы человека, и их имена уйдут вместе с эпохой, в которой они живут. Мой совет не для них. У меня о них заботы нет. Меня волнуют те люди, к кому поэзия, искусство приходят извне, непонятно откуда. Это таинство. Научиться стать поэтом, который, как Пушкин, шагнет в бессмертие, невозможно. Молодым поэтам и писателям я могу дать один совет: не писать, если они могут не писать. Можно учиться в институтах, чтобы стать хорошими историками, литературоведами, редакторами. Но большими поэтами стать невозможно, если не будет призвания свыше. Я не стесняюсь говорить, что у меня есть несколько вещей, которые будут бессмертными. Есть неписаная заповедь, по которой я старался прожить свою жизнь, и звучит она просто: надо прожить жизнь, не заедая чужой век. Это не значит, что я прожил жизнь безгрешную, я очень грешен, но тем не менее сознательного зла от ненависти или зависти я никому не причинял. Нечаянное — да, делал. Я счастлив, что за свои 86 лет не был на войне и никого не убил. Когда служил в конвойных войсках, нам каждый день зачитывали инструкцию, как себя вести при побеге заключенного. Нужно было сначала крикнуть: «Стой, стрелять буду!», потом сделать предупредительный выстрел в воздух и затем уже стрелять на поражение. Почему-то однажды я вдруг решил, что ни при каких обстоятельствах в человека стрелять не буду. Как только я это решил, с души как камень свалился. Все оставшиеся три года я спокойно сидел на этой своей конвойной вышке и писал стихи. Так что первый мой принцип — стараться никому не причинять в жизни зла. Почему сегодня нужно читать классиков? Русская классическая литература отличается от мировой литературы одной особенностью — вся западная литература организована вокруг рассказчика, который повествует о событиях: вот боги поссорились, а вот Парис украл Елену, и началась война. Восточная литература, китайская, корейская — это метафизическая литература, она о существовании человека в этом мире и переходе в иной мир, поэтому там так много всяких оборотней. Русская литература с самого начала сосредоточена на том, что находится внутри человека, даже самого маленького, совершенно негероического, о его мыслях и душе, это разговор о единичном человеке. «Шинель» Гоголя, «Станционный смотритель» Пушкина не о героях, а о жизни маленьких людей с их радостями и горестями. Вот это сочувствие к человеку в его внутренних переживаниях и страданиях — прерогатива русской литературы. Что вы сейчас пишете, какие у вас творческие планы? Возраст у меня почтенный, зрение слабое и долго сидеть за компьютером я не могу, а значит, и писать долго не могу. Прозу уже не пишу, пишу в основном стихи. Днем, когда гуляю, бывает, приходит ко мне строфа-другая, а на следующий день я ее дописываю. Я открыл для себя новый подход к стихосложению, называю его стихами о квантовом пространстве. Увидел это у Велимира Хлебникова, у него слова поданы в совершенно ином физическом пространстве, чем то, в котором мы живем: «Крылышкуя золотописьмом / Тончайших жил, Кузнечик в кузов пуза уложил / Прибрежных много трав и вер». Ну что это за ерунда, «кузнечик в кузов пуза уложил прибрежных много трав и вер». Понятно, что речь тут не о кузнечике идет. Или вот другое стихотворение Хлебникова: «Весны пословицы и скороговорки / По книгам зимним проползли. Глазами синими увидел зоркий / Записки стыдесной земли». Здесь же весна чувствуется, ручьи потекли, и этот эффект достигается тем, что простые и странные слова собраны в каком-то особом духовном пространстве. И вот мне тоже захотелось писать такие стихи. Что больше помогает лучше понять этот мир — поэзия или проза? Они ничем не отличаются. Поэзия и проза — это одно и то же, только по-разному организуются слова. В прозе можно не спеша проехать по жизни, созерцая окружающий мир, подумать в спокойной обстановке. А поэзия — это полет, мгновение какое-то, промелькнуло и все. Но и то и другое — духовные путешествия по жизни. Если вам удобнее смотреть на YouTube, то видео здесь. Редакция благодарит Дом творчества Переделкино за помощь в организации съемки.

video Анатолий Ким Советы старейшин