«Большинство мечтает о младенце» — президент фонда «Волонтеры в помощь сиротам» Елена Альшанская

Мы привыкли думать, что усыновление — это история о маленьком ребенке, но в реальности большинство детей, которые ждут семью, подростки. Возможно ли принять в семью 13–15-летнего человека со своим характером, прошлым и травмами? Почему не стоит бояться подростка и что важнее — успеть вырастить «своего» ребенка или стать для подростка другом, на которого он сможет опереться? «Москвич Mag» поговорил с президентом фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам» Еленой Альшанской. Елена, сейчас «модно» брать в семью детей из системы государственных детских учреждений? Я бы так не сказала. Была мода в середине 2000-х. Сейчас ажиотаж спал, и надо заметить, что сейчас совсем другая государственная политика. Если тогда основная идея была раздать всех детей из детских домов по семьям, то сейчас главная идея — сохранить кровную семью. Конечно, по сравнению с тем, что у нас было 20 лет назад, мы очень продвинулись. Во-первых, сейчас гораздо меньше отказов от детей изначально, во-вторых, сегодня гораздо сложнее изъять ребенка из родной семьи. Органы опеки стараются максимально сохранить ребенку кровную семью. Ну и, конечно, стало больше желающих забрать ребенка из системы, но не настолько, чтобы детей в системе вообще не осталось. В Москве в системе учреждений для детей-сирот сейчас около 900 детей. Ого! Так мало? С одной стороны, да, немного. Но с другой — Москва такой огромный город, и в нем до сих пор не может найтись всего-то 900 человек, которые смогли бы забрать детей. Каждый год у нас образуется примерно 900 детей, одних забирают, и поступают новые, и эта цифра каждый год остается. Желающих взять ребенка из детского дома в семью немало. Но среди них подавляющее большинство мечтает о младенце. 80–90% людей приходят с намерением искать ребенка младшего возраста. У людей существует довольно устойчивое представление о семейном счастье — вот он, маленький, одинокий, брошенный родителями, абсолютно здоровый ребенок, завернутый в байковое одеяльце, которому нужны мама и папа. И, кажется, он обязательно станет «твоим», и дальше сплошное родительское счастье. В этом нет ничего плохого, но эта картина далека от реальности, с которой сталкиваются желающие усыновить младенца. Одно из направлений деятельности нашего фонда — работать со стереотипами. Проблема в том, что младенцев в государственных организациях в Москве почти нет. В системе учреждений для детей-сирот 80% старше 10 лет. Получается странная ситуация: потенциальных родителей очень много, дети тоже есть, но эти две группы практически не пересекаются. Семьи ищут младенцев, а дети, которым действительно нужна семья, подростки. Ежегодно в Москве школу приемных родителей заканчивают примерно тысяча человек. За несколько лет это десятки тысяч потенциальных родителей. И одновременно у нас 900 детей, которые годами остаются в системе. Почему потенциальные родители не хотят брать в семью подростков? Во-первых, у нас очень живучий образ сироты — малыш, которого бросили, и вот сейчас появится хорошая семья, заберет его, и начнется новая жизнь. Во-вторых, некоторые пары не могут иметь своих детей, и они хотят воспитывать ребенка с младенчества, как будто он их, свой, кровный. Многие боятся подростков, проблем, связанных со сложным возрастом. Им кажется, что проблем с воспитанием удастся избежать, если семья ребенком будет занимается с младенчества. Но, на мой взгляд, младенец в этом смысле менее предсказуем. Невозможно угадать, как он будет развиваться. Мы знаем случаи, когда родители совершенно здорового на первый взгляд ребенка позже сталкивались с диагнозом тяжелых психических болезней или интеллектуальных нарушений. Идея, что младенец — чистый лист, а подросток уже исправлен или испорчен прошлым — абсолютная иллюзия. История жизни 12-летнего ребенка более очевидна. Это означает, что ты лучше понимаешь, с чем тебе предстоит столкнуться и работать. Безусловно, подросток может прийти в систему после насилия, алкоголизма родителей, многократных перемещений из одной семьи в другую. У него может быть негативный опыт, что взрослые постоянно исчезают из его жизни. Но это не означает, что с этим невозможно справиться. Большинство подростков, которые прошли через детские дома, совершенно обычные — добрые, смешные, интересные, со своими характерами, способностями и амбициями. Поставьте рядом подростков из благополучных семей — и вы не всегда сможете отличить их друг от друга. Конечно, нужна работа, чтобы справиться с последствиями негативного опыта, для этого и нужна семья. Но если ребенку 15 лет, не поздно становиться его родителем? Если человеку действительно интересен другой человек, а не только идея вырастить своего ребенка, подросток может быть невероятно интересным выбором. Интересно понять, как он развивается, что любит, как он общается, какие у него способности. С ним можно разговаривать, спорить, смеяться, можно наблюдать, как он раскрывается и растет, если дать ему помощь и шанс. Ты не начинаешь с нуля. Перед тобой уже личность, которая раскрывается. Для меня лично это было бы гораздо интереснее, чем младенец. Но здесь оказывается, что потенциальный родитель получает сразу две сложности: подростковый возраст, плюс травматический опыт жизни. Да, подростковый возраст сложный. Подросток по определению ищущий, противоречивый, пытается понять, кто он, каким хочет быть, насколько он самостоятельный. Сегодня подросткам вообще непросто: огромное количество ограничений, гаджеты, невозможность свободно исследовать мир так, как это было у предыдущих поколений. Им все нельзя. А у подростка, который пережил разрыв с кровной семьей, или опыт длительной жизни в детском доме, или насилия и других травмирующих обстоятельств, может быть больше проблем в поведении, больше вопросов к собственной идентичности: кто я, чей, на кого я похож, какой я человек? Но если понимать, что происходит с ребенком, с этими проблемами можно работать. Наш фонд помогает родителям справляться с самыми сложными ситуациями. Безусловно, родителям должно быть интересно решать сложные задачи. Это некий челлендж. Конечно, бывают ситуации серьезной патологии психики, психиатрии, с которой справиться крайне тяжело, но в основном в государственных учреждениях находятся обыкновенные подростки. Но если, допустим, взять в семью подростка в 13–15 лет, а через несколько лет ему исполнится 18, не получится ли, что отношения закончатся практически сразу? Я бы вообще не рассматривала такую ситуацию, как отношения «на три года». Наоборот, здесь очень важно понимать: ребенку, у которого не было нормального длительного семейного опыта, может потребоваться гораздо больше времени, чтобы этот опыт получить. Поэтому не нужно воспринимать 18 лет как дату, когда ребенок должен выйти за дверь и сказать: «Все, теперь я взрослый». Да, в 18 лет он может решить жить самостоятельно, может сказать: «Давай, до свидания, теперь я сам все решаю», но такое может произойти с любым ребенком. Но если взрослый оставляет дверь открытой, у подростка появляется то, чего у выпускника детского дома нет: место, куда можно вернуться. Человек, которому можно позвонить, если стало трудно. Взрослый, который поддержит. Взрослый, который станет другом. И это одна из самых важных вещей, которые может дать семья. Что вообще дает подростку семья, чего не может дать детский дом? Опыт отношений со взрослым, на которого можно положиться. Для ребенка это не роскошь, а жизненная необходимость. Через взрослого он понимает: какой я? Можно ли меня любить? Можно ли людям доверять? И вообще как должны выглядеть нормальные отношения между людьми? Если ребенок всю жизнь видел насилие, алкоголь и нестабильность, ему очень важно однажды обнаружить, что семья может быть другой. Это не отменяет его прошлого, но дает возможность не повторить его. Человек, который берет подростка, должен быть готов не «спасти его», а поддержать его историю? Да. Родителю не нужно быть супергероем. При этом важно не романтизировать ситуацию, нужно понимать, что подросток — это уровень сложности сам по себе. Он будет спорить, проверять границы, иногда вести себя неприятно. А если за ним еще и тяжелый травматичный опыт, взрослому тоже может потребоваться помощь психолога. Самое важное — создать для ребенка место, где он наконец может быть уверен: меня отсюда не выгонят. Меня не вернут обратно, не будут обращаться жестоко. Здесь можно доверять. Этот взрослый останется со мной. Много ли вообще таких смелых взрослых? Я уверена, в многомиллионной Москве должны найтись 700 москвичей, у которых есть психологический, материальный и моральный ресурс стать для подростка семьей. У кого-то выросли собственные дети. Кто-то любит общаться с подростками. У кого-то есть жизненный опыт, стабильность, возможность помочь. Просто ему никогда не приходило в голову, что это можно сделать таким образом. Что должен сделать человек, который прямо сейчас подумал: «А вдруг это я»? Не надо сразу бросаться искать ребенка. Сначала нужно еще раз честно разобраться в себе: действительно ли я готов к тому, чтобы привести подростка в дом? Мы регулярно проводим встречи (как раз 26 сентября у нас, например, будет что-то типа открытых дверей), где мы рассказываем о путях семейного устройства детей, в том числе о сложностях, которые могут возникнуть с подростками. После такой встречи человеку проще понять, действительно ли он готов к такому, его это история или нет. Если да — дальше он должен закончить школу приемных родителей (примерно три месяца обучения) и собрать все необходимые документы. На этом пути мы сопровождаем будущих родителей, которые решаются принять в семью подростка. Мне кажется, самое важное здесь не искать идеального ребенка для своей семьи, а спросить себя: есть ли у меня возможность стать семьей для ребенка, которому она действительно нужна? Что бы вы хотели, чтоб читатель подумал после этого интервью? Я бы хотела, чтобы он спросил себя: «Могу ли я помочь подростку?» Не каждому человеку подходит такой путь — это совершенно нормально. Но, возможно, среди тех, кто сейчас читает этот текст, есть взрослый, который способен стать для конкретного подростка именно тем человеком, которого ему так не хватало. За каждым ребенком — отдельная история, часто непростая, иногда очень тяжелая. Некоторые из этих детей инвалиды, некоторые — неуправляемые подростки. Но каждый прежде всего ребенок. И я абсолютно уверена, что в Москве есть взрослые, которые могли бы стать для этих детей семьей. Просто они сами пока не знают, что это они. Фото: предоставлено пресс-службой фонда