Быть молодым и легко, и трудно: способны ли зумеры изменить этот мир, как их предки?

Они не умеют вкручивать лампочки и определять время по стрелочным часам, не стремятся к стабильной занятости и не хотят взрослеть… Это лишь несколько известных клише, которые приписывают зумерам. Недавно журнал The Economist карикатурно, в духе времен маккартизма, обвинил современную молодежь в почти поголовной приверженности к левизне. Дескать, «социализм поколения Z» — это «доктрина эгоизма» и угроза миропорядку. Действительно, в некоторых странах, вероятно, в силу местной демографии, зумеры стали мощной силой, способной на радикальные перемены. Но вот являются ли они отдельным субъектом в мире? Насколько они отличаются от представителей других поколений? Термин «социализм поколения Z» стал расползаться по новостям и колонкам после прошлогоднего опроса, по которому 62% жителей США в возрасте от 18 до 29 лет ответили, что именно эта социально-экономическая система является для них предпочтительной. В этот тренд вписывается поддержка прогрессивного мэра Нью-Йорка Зохрана Мамдани и высокая популярность среди молодежи парламентариев-социалистов вроде Берни Сандерса или Александрии Окасио-Кортес, которая с высокой долей вероятности может выдвинуться на президентских выборах в 2028 году от демократов. До этого в Штатах появилось похожее «генерационное» понятие «социализм миллениалов», то есть предшественников зумеров. Этот феномен начал набирать силу примерно в 2010 году и, как пишет журнал Jacobin, впервые пробился на политическую арену благодаря кампании Берни Сандерса на президентских выборах в 2016-м, а также последующим кампаниям по созданию профсоюзов в Starbucks и «других ведущих компаниях неолиберальной экономики». «Избиратели в возрасте около 30 лет заметно менее консервативны, чем их предшественники в том же возрасте. Хотя события и время могут склонять их вправо, формирующий политический опыт этого поколения, возможно, был настолько интенсивным, что они оставались преимущественно левыми до среднего возраста и до выхода на пенсию, — пишет Jacobin. — Поколение Z по меньшей мере так же склонно к левым взглядам, как и миллениалы в их возрасте, если не больше, и, похоже, в электорате формируется четкий раскол между левыми и правыми избирателями до и после 45 лет». По The Economist, суть «социализма поколения Z» заключается в следующем: «В отличие от прежних поколений левых новое движение апеллирует не к абстрактному общественному благу, а к непосредственным материальным интересам избирателя. Его лозунги предельно просты: снизьте мою арендную плату, уменьшите мои счета, сделайте транспорт бесплатным, защитите мою работу. Многие предлагаемые решения выглядят наивными и часто экономически сомнительными, однако именно их простота делает их привлекательными для широкой аудитории». В издании напоминают, что после Второй мировой войны европейский социализм опирался на мощные профсоюзы тяжелой промышленности. Его целью было управление системой посредством национализации коммунальных предприятий и масштабного перераспределения доходов. После финансового кризиса 2008 года появилась новая разновидность левых идей — «социализм миллениалов». Его сторонники утверждали, что послевоенная модель породила политических лидеров, оторванных от обычных работников и недостаточно серьезно относящихся к изменению климата. В качестве альтернативы они предлагали участие работников в советах директоров, развитие кооперативов и поддержку зеленых технологий, рассчитывая построить более устойчивый и справедливый капитализм. Сегодняшнюю волну «социализма зумеров», по мнению The Economist, отчасти подпитывает возмущение последствиями войны Израиля в Газе, которая стала символом более глубокого недовольства — убеждения, что правительства уделяют слишком много внимания внешним проблемам и недостаточно заботятся о собственных гражданах. Все больше людей, по мнению авторов журнала, хотят получить современную версию «Нового курса» Теодора Рузвельта. В беседе с «Москвич Mag» политолог Иван Большаков полагает, что речь не обязательно может идти об интересе молодежи к социализму. Ее может привлечь «либертарианство или социал-либерализм, дополненные климатической и деколониалистской повестками». В качестве примеров он приводит европейские страны: «В Германии электорат “Зеленых” и “Левой партии” расширяется за счет городской молодежи, в Великобритании [молодежь] переходит к “Зеленым” и либеральным демократам. Но парадокс в том, что молодежная левая антивоенная, антиавторитарная и антирасистская риторика нередко оборачивается антисемитизмом и поддержкой одиозных режимов. Сочувствие к страдающим от бомбардировок и нехватки продовольствия жителям Газы ведет к поддержке и усилению ХАМАС, и становится уже непонятно, где добро, а где зло. Считается, что современное молодое поколение более чувствительно, поэтому акты насилия и угнетения вызывают сочувствие и глубокое недовольство. Однако соцсети не дают объективную картину, а их читатели подвержены пропаганде даже сильнее, чем аудитория классических СМИ. Зумеры не ищут новости, а поглощают готовый фото- и видеоконтент, вызывающий быструю эмоциональную реакцию. Критическое мышление не задействуется. Отсюда популярность простых и быстрых решений сложных проблем, которые предлагают популисты разного толка. Кроме того, пространство политических настроений работает по принципу маятника. Ответом на рост правого популизма и увеличение стоимости жизни становится левый популизм. В итоге мы получаем больше крайностей и меньше восприятия сложности мира. И молодежь, как наиболее подверженная клиповому мышлению, вносит свой вклад в эту трансформацию политического пространства». В некоторых странах появился феномен зумерских партий и движений, особенно в азиатских, где процент молодежи среди населения выше, чем в среднем в мире. Например, недавно в Индии появилась оппозиционная организация Cockroach Janta Party, или «Народная партия тараканов». Своим названием она обязана словам председателя Верховного суда страны Сурьи Канта, который сравнил с тараканами безработную молодежь. В ответ на это скандальное заявление и была создана эта сатирическая структура. Ее аккаунт в запрещенной в РФ соцсети стал самым массовым среди других политических структур Индии и по популярности быстро обошел правящую партию премьера Нарендры Моди. Cockroach Janta Party позиционирует себя как «политический фронт молодежи, созданный молодежью для молодежи: светской, социалистической, демократической и ленивой». Манифест партии содержит требование отменить выплаты для индийских судей после отставки, честных выборов, увеличения квот в правительстве для женщин с 33% до 50%, а также выступает за поддержку независимых СМИ. В соседнем Непале на улицах городов до сих пор можно увидеть граффити с аббревиатурой Gen Z — в память о революции поколения Z, которая в сентябре 2025 года вынесла прежнее правительство «стариков» после того, как оно попыталось ввести в стране интернет-цензуру. С марта премьер-министром Непала стал 35-летний мэр Катманду Балендра Шах, известный также как рэпер Бален, который считается голосом молодых непальцев. В отличие от Индии здесь не было создано специфической политической институции, но в ходе недавних выборов Бален поддержал левоцентристскую Национальную независимую партию, которая заняла немногим менее двух третей мест в парламенте республики. Может показаться, что выход на общественную арену нового поколения, вытесняющего «власть отцов», — общемировая тенденция. Но ситуация в Европе и Северной Америке с одной стороны и в Азии и Африке с другой выглядит совсем по-разному в силу демографических особенностей. Этот феномен в беседе с «Москвич Mag» объясняет глава Фонда прогрессивной политики Олег Бондаренко: «По сравнению с временами, которые были 20, 40 и 60 лет назад, изменился прежде всего период активного возраста, в котором пребывают люди немолодые. Пресловутое “активное долголетие” в разных странах мира привело к повышению общего возраста политиков, управленцев и прочих начальников. Из-за этого социальные лифты стали работать хуже. Если наверху сидит человек, которому под 80, его окружают люди не сильно его моложе. Таким образом, места для молодежи остается меньше. Российская молодежь абсолютно похожа на своих сверстников в Европе. У нас те же самые демографические тенденции, что и на Западе — у нас стремительно стареющие нации в отличие от стран Азии и Африки, где средний возраст населения местами достигает 20 с небольшим лет. У нас средний возраст составляет 41 год и дальше будет только выше. Таким образом, молодежи будет меньше, а пожилых больше. Это значит, что молодежи надо будет как-то обеспечивать нарастающий объем стариков исходя из функционирования пенсионной системы и всего остального. А люди в возрасте еще не всегда хотят уходить от дел, делиться полномочиями, властью и возможностями [с младшими поколениями]. Учитывая это, нынешняя молодежь, может быть, самая бедная, которая была за многие поколения. Молодежь 1990-х имела определенное окно возможностей, и кто-то им воспользовался, в 2000-е это окно возможностей только выросло, да и в 2010-е оно еще было относительно большим. Сейчас оно стало очень узким. С одной стороны, российская экономика по-прежнему очень любит молодежь, и в любой компании с большей охотой возьмут на базовую позицию вчерашнего студента, чем 40- или 50-летнего сотрудника с опытом. Но этот выбор обусловлен тем, что с мнением молодого работника никто не будет считаться, и он или она это скорее проглотит. Молодежь любят, но не готовы платить ей много. Ей подчас приходится работать за копейки, потому что правила диктует рынок, и никто молодым специалистам не предлагает нечто большее. Еще один общемировой момент — из-за развития всевозможных гаджетов нынешняя молодежь более атомизирована, чем ее сверстники в прошлые десятилетия, а значит, менее социализирована. У молодых людей меньше опыта выстраивания социальных коммуникаций, потому что львиная доля их жизни проходит в интернете. Низкая социализация ведет, с одной стороны, к ухудшению коммуникаций в обществе, а с другой — к тому, что нынешние молодые люди легче соглашаются работать за копейки. Картина получается удручающая. А молодежные бунты в Азии — это в чистом виде достоевщина: “Тварь я дрожащая или право имею”. Но эта достоевщина возможна лишь в тех обществах, где молодежь составляет большинство. Там, где молодежь составляет меньшинство, эти выступления возможны, но не факт, что они будут удачными. Сегодня можно только посочувствовать нынешнему поколению молодых людей, у которых далеко не так много возможностей, какие были у их родителей. Они не могут сразу начать хорошо зарабатывать, как это было возможно еще 20 лет назад». Иван Большаков напоминает, что поколенческие расколы существовали всегда, потому что люди разных возрастов живут «в разном измерении времени», а отсюда и выводится феномен зумеров, а до них — миллениалов, в той или иной степени диссонирующих по мировоззрению и вкусам с предыдущими поколениями: «Для молодых время течет медленнее, у них вся жизнь еще впереди, у старшего поколения — значительно быстрее, самое важное в жизни уже произошло или вряд ли уже произойдет. Отсюда и разное восприятие реальности. Застой и отсутствие возможностей вызывают недовольство, несогласие с политикой, которая в авторитарных режимах, как правило, ориентирована на пенсионеров, бюджетников, армию и полицию. В отличие от молодежи, которая еще не успела обзавестись собственностью, положением в социальной иерархии, семьей и работой, этим группам есть что терять, поэтому они заинтересованы в поддержании status quo. Молодежь же острее чувствует бесперспективность, она менее терпелива и более бескомпромиссна». При этом собеседник «Москвич Mag» уверен, что «политическая субъектность молодежи неустойчива»: «Молодежные партии — это миф, чисто разовое явление хотя бы потому, что возраст и присущие ему настроения — величина непостоянная, — отмечает Большаков. — Опыт молодежных пиратских и зеленых партий это лишь подтверждает. Самый наглядный пример — политическая биография Йошки Фишера. Бывший студенческий бунтарь, выступавший за закрытие АЭС и роспуск вооруженных сил, со временем превратился в респектабельного политика и госминистра, поддержавшего военную операцию НАТО в Югославии и размещение ядерного оружия в Европе. Партии зеленых, еще недавно считавшиеся основной непримиримой силой в европейской политике, сегодня заседают в коалиционных правительствах, демонстрируя чудеса компромисса. Молодые люди часто становятся главными участниками протестов и инициаторами перемен. Так было во времена Великой французской революции и студенческих волнений 1968 года, так было на площади Тяньаньмэнь, при цветных революциях на постсоветском пространстве и “арабской весне”. Но это события с разными исходами. Результат зависит от того, набирается ли критическая масса, какова реакция властей, поддерживают ли требования перемен другие поколения. Скажем, успех 1968 года зависел от поддержки студентов интеллектуальной элитой, которая легитимировала требования перемен и переводила их в реализуемое практическое измерение. Там, где этого не было или было недостаточно, протест маргинализировался или переходил в формат партизанской войны. По этой же причине современные протесты по климатической повестке, движения BLM и #MeeToo превращаются в медийный шум или скатываются в культуру отмены, не трансформируясь в практические решения и позитивные перемены». Тут возникает другой вопрос: насколько современная молодежь инаковее и девиантнее своих родителей? Можно ли тут провести параллель с 1950-ми и концом 1960-х, когда андерграундная литература, а затем и музыка стали культурным фоном новых левых и упомянутого глобального 1968-го? По мнению Олега Бондаренко, нынешние «старики» во многом могут дать фору «новым молодым»: «В некоторых случаях поколение родителей и бабушек с дедушками современной молодежи было в значительной степени более свободным. Ничего близко похожего на то, что пережило человечество после Второй мировой войны, связанного с расцветом культуры, появлением огромного количества мирных движений и инициатив, пресловутого феномена 1968 года и всего прочего, с ним связанного, за последние 30 лет не было. Последний порыв к свободе в определенной части света — Восточной Европе и бывшем СССР — случился на рубеже 1980-х и 1990-х. С тех пор пространство свободы не увеличивалось, а особенно после пандемии COVID-19 резко сократилось. Причем происходит это не только в России, но и в Европе, и в США. Таким образом, поколение, которое помнит 1980-е, значительно более свободно, чем нынешняя молодежь. Следующий такой взрыв свобод может начаться вследствие окончания нынешних разрушительных конфликтов. Только тогда возможен новый запрос на мир и, как следствие любого послевоенного развития, новый культурный бум и запрос на иной ценностно-культурный уровень, носителями которого будут именно молодые люди. Но до этого нужно еще дожить». Иван Большаков вспоминает крупнейшего теоретика в этой области Толкотта Парсонса: «[Он] считал, что девиантность возникает, когда поведение не соответствует ожиданиям общества. А это в свою очередь происходит из-за конфликта между усвоенными ценностями/нормами и новыми требованиями системы — происходит сбой социализации, и люди просто не понимают, как следует действовать в данной ситуации. Нечто похожее мы наблюдаем сейчас в России, когда поколение, воспитанное на универсальных ценностях в относительно свободные 2000-е и 2010-е, сталкивается с традиционными ценностями и неожиданно обнаруживает, что государство теперь ждет от них принципиально иного поведения. У молодых людей сложился другой взгляд на брак и семью, рождение детей, гендерные роли или обязательства перед обществом. Их образ жизни больше не навязанная сверху модель, а личный выбор, взвешенное решение, соответствующее интеллектуальной, эмоциональной и финансовой зрелости. Но когда государство директивно продвигает патриархальный тип семьи, религиозность и иерархический авторитет, воспринимает человека как ресурс для поддержания экономики и безопасности, возникает отчуждение и ощущение инаковости. Запреты дополнительно уводят культуру в андерграунд, в том числе цифровой. Запретное потенциально привлекательнее. Здесь также работает эффект Барбры Стрейзанд: чем больше “взрослые” критикуют западные практики жизни и универсальные ценности современного мира, тем больше они интереснее молодым. В результате чем больше запретов, тем шире контркультура и девиантность. Но и здесь есть поле для позитивных новостей: отклонение часто оказывается инновацией, и то, что 20–30 лет назад считалось девиантным, со временем становится нормой». Типичный зумер недавний выпускник РУДН имени Патриса Лумумбы Максим до недавнего времени занимался студенческим активизмом, интересуется политикой, хорошо разбирается в марксизме, может по памяти цитировать Мао и Ленина, но при этом не любит устройство ни в нынешней КНР, ни в СССР. Своих сверстников он считает в большинстве аполитичными, а на будущее смотрит как на противостояние плохого и очень плохого. «Российские зумеры отличаются от своих собратьев в других странах большей аполитичностью, конформизмом и нежеланием участвовать в общественных делах, — считает Максим. — Большинство моих сверстников в такой же летаргии, как все общество. А если они все же политизированы, то куда более правые по взглядам, чем молодежь в Европе или Азии. В Москве быть молодым нелегко, потому что сложно пробиться в обществе. Это прежде всего касается приезжих из других регионов и стран. Многим часто негде жить и нереально найти хорошую работу без рекомендаций и связей. С другой стороны, в городе скучно — из-за того, что гайки закручены, нет или очень мало интересных тусовок и мероприятий. Найти человека, близкого тебе по духу и взглядам, если ты не конформист, почти невозможно. Это ограничивает круг друзей, серьезно подрывает возможность найти отношения. Если говорить о мире, то политизация зумеров стала глобальной темой за исключением отдельных стран. Мне кажется, это связано с экономическими причинами. В мире происходит революция, связанная с искусственным интеллектом, и в силу этого новое поколение требует привести надстройку в соответствие с базисом. Наше поколение как наиболее прошаренное в этой теме способно стать катализатором изменений. Проводить параллели между зумерами и поколением 1950-х и 1960-х надо осторожно. Глобальный 1968-й имел мощный базис, он смог существенно изменить систему. Сейчас такого базиса не видно. Мы, по сути дела, живем в эпоху нового феодализма, и в мире сейчас основные противоречия не между чем-то прогрессивным/хорошим и реакционным/плохим, а между плохим и очень плохим — между капиталистическим штукарством и новым варварством. Поэтому от поколения Z нелепо ждать социального прорыва». Студентка МГУ Аня более оптимистично смотрит на себя и свое поколение: «Быть молодым в Москве классно. Достаточно сравнить с тем, как живут мои сверстники в Иваново, например, и других городках. У нас реально крутой город, чистый, красивый и безопасный. О зумерах говорят как об однообразных и зависимых от гаджетов людях, но мы разные, как и деды тоже — кто-то бегает по набережной, а кто-то ворчит на всех и грозит палкой. Что касается политики, то не думаю, что это кого-то сейчас интересует — это опасно. Какие-то сильно политизированные люди нашего и старшего поколения либо уехали, либо затихли. Когда-нибудь жизнь поменяется, и люди вновь потянутся кооперироваться по разным интересам. А сейчас, я думаю, представители моего поколения, если им есть что сказать, говорят это своей внешностью и стилем, панкоту ведь никто не отменял. Как там поется в старой песне: “Я узнаю тебя по тайному знаку, ты узнаешь меня по перстню на пальце”». Московские зумеры ближе к своим собратьям на Западе, чем на Востоке. Но есть несколько важных моментов. «Россия находится на периферии западного мира, а на периферии перемены начинаются позже, зато почти всегда в более ярком виде, — отмечает Иван Большаков. — Поэтому зумеры в России значительно больше времени проводят в интернете и соцсетях. В целом российское поколение Z сходно по ценностям и поведенческим привычкам со своими сверстниками в Европе и США, однако российская молодежь меньше уверена в личной свободе и контроле над своей жизнью. Ключевые ценности зумеров во всем мире — автономия и самовыражение, возможность самостоятельно управлять своей жизнью и социальным окружением. Именно в этой части российские зумеры оказались наиболее уязвимы. У каждого поколения есть свои практики и точки сборки. У пенсионеров никто не отнимает их главные площадки поддержания социального взаимодействия — лавочку у подъезда и поликлинику. В то время как для поколения Z площадки для взаимодействия сокращаются. Социальные платформы блокируются, современные молодежные субкультуры на государственном уровне признаются деструктивными или даже экстремистскими. Офлайновые точки сборки — учебные заведения и уличные общественные пространства — становятся более формальными, ужесточаются требования к поведению и внешнему виду в них». Поэтому, считает Большаков, «быть молодым в Москве и легко, и трудно»: «С одной стороны, Москва не отстает от глобальных трендов. Ежедневная жизнь здесь насыщена и дает много возможностей, а развитие важной для молодых людей инфраструктуры (цифровизация услуг, каршеринг, доставка и кофейни) сильно опережает не только другие города, но и страны. С другой стороны, жизнь в Москве становится дорогой. Рост цен и большой разрыв в доходах создают фрустрацию, несоответствие реальности высоким запросам и красивой картинке в соцсетях. Экономические реалии и цены на жилье сужают горизонт планирования и ограничивают комфорт. Все это обостряется санкциями, уходом западных брендов и блокировками в интернете. Базовые блага для молодежи сегодня включают и одежду известных во всем мире брендов, и доступ к популярным приложениям. Но интернет не только психологический заменитель реальной жизни, он также позволяет ощущать недоступность тех возможностей, которые есть у сверстников в западном мире. И молодежь сильнее других ощущает контраст между глобальным уровнем личного комфорта и потребления и сужающимися здесь и сейчас возможностями». Иллюстрация: Саша Лунская