«Доставку заказывают не всегда для того, чтобы сэкономить время» — антрополог Дарья Радченко

Руководитель Центра городской антропологии КБ Стрелка антрополог Дарья Радченко помимо прочего изучает человека, который меняется в эпоху цифровизации. Ольга Дарфи расспросила ее о том, не разучится ли человек делать то, что всегда умел, за ненадобностью. Как антропологи изучают современных людей? По статистике? Или вы изучаете соцсети? Главный метод в антропологии — это комбинация из включенного наблюдения и интервью. Включенное наблюдение — это изучение повседневных практик людей. Один мой коллега провел несколько месяцев в качестве велокурьера одного из сервисов доставки. Так что может оказаться, что курьер, который привез вам продукты — кандидат наук. Другой распространенный метод, которым мы постоянно пользуемся — интервью. Это долгие разговоры, которые могут занимать и час, и два. У меня лично самое длинное интервью было 4,5 часа, но коллеги, конечно, превышали и эту цифру — интервью может идти и восемь часов. Эти интервью построены таким образом, чтобы максимально раскрыть опыт собеседника, узнать о его ценностях и практиках. Также мы изучаем цифровые следы — тексты и фотографии в социальных сетях, отзывы на платформах, лайки и комментарии. То есть абсолютно все, что мы выкладываем в открытый доступ. Насколько цифровые сервисы поменяли человека? И как поменяли? Тот же сервис доставки, например. Недавно была распространена гипотеза, что доставка — это то, что экономит наше время. Вместо того чтобы идти в магазин, мы платим, чтобы кто-то другой это сделал. В антропологии есть понятие time poverty, которое переводится как «бедность по времени». Было предположение, что этот дефицит времени снимается сервисами доставки. Но в результате исследований оказалось, что на самом деле люди заказывают доставку не всегда для того, чтоб сэкономить время. И, более того, они не заполняют это образовавшееся время, как можно было бы представить, работой или чем-то полезным. Ожидание курьера — это процесс, который занимает наш когнитивный ресурс. В результате оказалось, что экономия времени минимальная, зато возникает возможность заказать тяжелые товары. То есть выяснилось, что доставка — экономия не столько времени, сколько усилий. И еще важно. Доставка сделала наши дома более открытыми. То, что еще недавно считалось своего рода крепостью — подъезд, квартира, — теперь по несколько раз в день открывается незнакомцам. Оказалось, что есть категории людей, которых можно пустить на нашу закрытую территорию. Часто мы не воспринимаем курьера как постороннего человека. Это свой, который может проникнуть за все шлагбаумы, в закрытые подъезды и так далее. Также возникает другое отношение к офлайн-магазину — не как к неизбежности, а как к дополнительной возможности. И тут произошла еще одна довольно любопытная трансформация, не повсеместная, но тем не менее она наблюдается часто. Когда мы покупаем онлайн товары повседневного спроса, особенно это касается скоропортящихся фруктов, мяса и так далее, мы по сути покупаем картинку. И, получая их, порой испытываем разочарование, когда привозят не то. В результате обычный продуктовый магазин рядом с домом становится местом возвращения контакта с материальным. Когда слишком много вокруг виртуального, цифрового, человеку хочется физического тактильного контакта: потрогать, ощутить запах, обсудить с продавцом, насколько хороша эта картошка, откуда приехали яблоки. Магазин вновь становится точкой сборки социальности. Тем самым мы компенсируем социальную изоляцию, которая может возникать, когда люди погружены в цифровые сервисы. Они востребованы, любимы, но это совершенно не значит, что из-за них люди полностью готовы отказываться от взаимодействия с другими людьми в физическом мире. Ровно наоборот, цифровые сервисы сильно повышают интерес к тому, чтобы периодически в этот физический мир выходить и разговаривать с другими людьми. Доставка не делает человека более ленивым? Вместо того чтобы двигаться, сходить пешком в магазин, он лежит на диване и тычет пальцем в телефон. Речь не про лень, а скорее про то, что человек может получить нематериальное вознаграждение, ощущение своего статуса, не идя в магазин пешком, а нажимая на экран смартфона. Сервисы доставки и маркетплейсы порой выступают в роли психотерапевтической практики. Люди набирают корзину товаров не для того, чтобы их купить. Многие перебирают товары, кладут их в виртуальную корзину, а утром понимают, что это все им не нужно. Сам процесс выбора, перебора опций в каком-то смысле успокаивает, создает ощущение определенности и при разумном пользовании не ведет за собой траты денег. А это и есть искомое вознаграждение. А цифровые сервисы разве не делают человека беспомощным? Например, когда в Москве выключали интернет, многие отказывались ездить на машинах, потому что были не в состоянии разобраться с транспортными маршрутами. Абсолютно нет. Цифровые сервисы, наоборот, побуждают нас принимать очень много мелких решений. Они делают эти решения более видимыми, чем когда вы идете по супермаркету и, не думая, что-то кладете в корзину. Тут вы рефлексируете по поводу каждого элемента, который находится в вашей виртуальной корзине. Что касается навигации, она действительно сильно изменяет наши способы взаимодействия с городом. Это нельзя описывать в категориях беспомощности. Перед нами просто другой способ взаимодействия с физическим миром, когда на него накладывается цифровой инструмент. Раньше были схожие навигационные инструменты — карты. Вы приезжали в неизвестный вам город, в ближайшем газетном киоске покупали бумажную карту метр на полтора, разворачивали ее на ветру, вам было очень неудобно, но вы как-то справлялись. Сейчас изменился сам способ построения маршрута. Если в эпоху бумажных карт маршрут строился как единая последовательность перемещений, когда мы смотрим на город как бы с высоты птичьего полета и прокладываем его сразу, то с цифровыми навигационными сервисами маршрут становится ситуативным. Он не выстраивается целиком, а навигатор ведет нас за руку через неизвестные места. Есть еще один любопытный момент: вместо того чтобы вступать в коммуникацию с другими людьми и спрашивать у них дорогу, люди обращаются к цифровым помощникам: искусственный интеллект становится более удобным собеседником, чем любой живой человек. Включение цифровых агентов в нашу повседневную жизнь на правах советчиков, консультантов, друзей действительно очень интересная трансформация. Другое дело, что в какой-то мере утрачивается умение сохранять пространственные знания и люди больше полагаются на цифровые сервисы, чем на собственную память. Конечно, любые нарушения работы цифровых ассистентов оказываются довольно ощутимыми для человека. Люди довольно быстро возвращают себе умение ориентироваться, но первое время это оказывается травматичным, как любая утрата вещей, к которым мы привыкли. В этом и есть начало беспомощности, когда человек даже иногда не хочет думать сам, а сразу спрашивает искусственный интеллект… Современная реальность — мир высокоинтенсивного информационного потока, к которому человечество как вид не особенно приспособлено. За последние сто лет объем информации, которую должен потребить человек, растет экспоненциально и, возможно, даже более резко, чем мы прогнозировали лет тридцать назад. Поэтому сейчас и нужны цифровые помощники, которые экономят время для того, чтобы сделать что-то другое, экономят ресурс нашего мозга. Поэтому, конечно, если у человека отнять эти цифровые сервисы, какое-то время ему будет очень некомфортно. Английский цифровой антрополог Дэниел Миллер еще лет десять назад сказал, что интернет и цифровые сервисы сейчас это то, что создает для нас ощущение «быть человеком», то есть они становятся частью наших базовых потребностей. Ничего с этим не поделать, потому что необходимость выбора настолько высока, что человек в одиночку с этим не справляется. Когда вы говорите «цифровые ассистенты», что вы имеете в виду? Когда у нас в телефоне лежат фотографии, это уже явление цифрового ресурса. Вместо того чтобы запомнить расписание автобусов, которое вы увидели на остановке, вы его фотографируете и храните в памяти, но не в своей, а в выносной памяти телефона. В 1980-е годы американский исследователь Рассел Белк ввел понятие расширенного «я», расширенной личности. Он, конечно, не имел в виду цифровые сервисы, которых тогда не было, а любые объекты материального мира, которые настолько для нас ценны, что становятся частью нашей личности. Например, когда вы садитесь в автомобиль, вы начинаете ощущать габариты этого автомобиля практически как габариты собственного тела. Вы ощущаете машину как продолжение вас. И с этой точки зрения любой объект, с которым мы взаимодействуем, это цифровой ресурс, дополнение функций, которых нет в нашем теле. Иногда мы начинаем приписывать им символические, сентиментальные свойства. Люди часто называют свои автомобили как-то ласково. Не так давно антропологи обратили внимание на то, что люди дают имена роботам-пылесосам, относятся к ним если не как к членам семьи, то как к механическим питомцам, с сочувствием, разговаривают с ними. Смартфон, в котором содержится наша выносная память, тоже становится элементом продленной расширенной личности. Для большинства пользователей телефон буквально продолжение руки. Есть ли какая-то связь между сервисами и социальным неравенством? Цифровое расслоение общества? Да, цифровое неравенство существует. Но в этом смысле давление снижается с каждым годом по мере удешевления гаджетов. Если мы говорим о социальных сетях, то проникновение их в младших группах до 18 лет приближается к 97–98% даже в условиях ограничений. В старших возрастных группах — 65+ — пользование только социальными сетями приближается к 60–70%. Словом, цифровое неравенство имеет тенденцию к снижению, и это важная трансформация. Я бы говорила в этом контексте об обратном процессе, когда возникает неравенство в доступе к физическим, офлайн-сервисам. Возьмем онлайн-образование — совершенно замечательная вещь, сильно расширяющая возможности не только детей, но и взрослых по всему миру. Но прямой физический доступ к учебной аудитории становится все более сложным, все более дорогостоящим и в каком-то смысле более элитным. Поэтому скорее наоборот — мы должны сейчас думать не о цифровом неравенстве, а о неравенстве доступа к физическим сервисам. А популярная мысль, что москвичи теперь совершенно ничего не умеют делать сами, потому что их окружают цифровые сервисы, верна? Мы проводили исследования, связанные с ковидным локдауном. И оказалось, что живое человеческое общение — это большая ценность. Как только люди его лишились и цифровизация перестала быть выбором, люди захотели общаться вживую. Принудительная цифровизация оказалась травматичным и ограничивающим опытом, ситуацией, из которой люди захотели как можно быстрее выбраться. Поэтому, конечно, эта мысль не имеет ничего общего с реальностью — цифровые сервисы не лишают нас агентности, а помогают реализовывать свои жизненные задачи. Фото: предоставлено пресс-службой