Это мой город: телеведущий Владимир Молчанов

Прошлой ночью не стало Владимира Молчанова — телеведущего, автора легендарной программы «До и после полуночи», журналиста, который стоял у истоков нового российского телевидения. «Москвич Mag» беседовал с Владимиром Кирилловичем в начале весны. Он был тяжело болен и практически потерял голос, но, несмотря на свое состояние, согласился на интервью. Во время продлившегося около часа разговора Владимир Кириллович рассказал о великих актерах МХАТа, которые запросто приходили в гости к его родителям, жизни на Кутузовском проспекте, когда он был окраиной Москвы, советских композиторах, игравших свои будущие хиты ему, мальчишке, и ресторане «Националь», где можно было поесть и не разориться. Я родился… В самом центре. На улице Москвина, так она называлась в моем детстве. Позже ей вернули историческое название — Петровский переулок. Недалеко от здания театра Корша (сейчас — Театр наций), где в то время располагался филиал МХАТа. Именно там в детстве я увидел свой первый в жизни спектакль «Синяя птица». Я помню голоса великих мхатовцев… Мама с бабушкой были очень хлебосольные, любили приготовить и угостить, и после спектаклей к нам на шестой этаж приходили Михаил Яншин, Алексей Грибов, Анатолий Кторов, Борис Ливанов, Павел Массальский — потрясающий русский язык был у всех! Они отличались от нас сегодняшних сильно — другое воспитание, поведение. Были несколько зажаты, поскольку застали эпоху, когда ничего нельзя было сказать и все боялись друг друга. Ну а у нас в гостях они немного расслаблялись. Сейчас я тоже замечаю в себе и в других, как возвращается этот страх. А привезли меня из роддома имени Грауэрмана, где я родился 7 октября 1950 года. Мы жили в огромном дореволюционном доме с высокими, под четыре метра, потолками... Последний этаж, но без лифта. Поэтому когда советским композиторам стали давать квартиры, мой папа согласился на переезд (композитор Кирилл Молчанов, автор музыки к фильмам «Дело было в Пенькове», «А зори здесь тихие», «Доживем до понедельника». — «Москвич Mag»). Тогда нам казалось, что это окраина Москвы, хотя от нашего нового дома на Кутузовском проспекте до Триумфальной арки было меньше километра. Из окна новой квартиры открывался вид на железную дорогу и кладбище. Моя бабушка, которая почти всю жизнь провела в ссылках и только недавно вернулась из очередной, посмотрела и сказала: «Боже, опять в ссылку… ». Действительно, переехать из самого центра Москвы в такую дыру! Но через два года на Кутузовском проспекте поселился правительствующий Брежнев, и все мгновенно стало шикарно. Но я все-таки центровой. Очень люблю места, связанные с ранним детством. Учился ходить я в саду «Эрмитаж», от него до нашего дома было совсем близко. Сейчас живу… Около Миусского парка, на улице Чаянова. Здесь сохранились настоящие московские дворы, не все еще погубили. Всю жизнь у меня были собачки — пудели, с ними здесь и гулял. Мой любимый район… Весь центр. А еще старые переулки Арбата, вокруг театра Вахтангова. Многие мои друзья учились в Щукинском училище, и я часто бывал в нем, ходил к ним на показы спектаклей. Москва стала чужой для меня… Сейчас мне ближе Петербург, я люблю его больше. Это город моей бабушки и мамы. Все семейные трагедии у нас случались в Питере. Я обожаю этот город. Люди там более учтивые и внимательные. А потом я же по специальности голландист, и Петербург мне напоминает Амстердам с его каналами. Так получилось, что я всю жизнь живу в композиторских домах… Дом, в котором я живу на Чаянова, был построен в 1936 году для композиторов как кооператив. Первый композиторский дом в СССР. И в 1938-м они въехали, Сталин просто подарил им эти квартиры. Взамен все написали оды Сталину. Сейчас я живу на том самом этаже, где когда-то жил папин профессор по консерватории. В детстве я часто бывал в этом доме, на первом этаже тогда находилось бюро пропаганды советской музыки. У композиторов был свободный рабочий график, и, когда жены уходили на службу, они брали детей с собой в это бюро якобы на творческие дискуссии. А там работал прекрасный буфет: коньяк, водка… Пока мы носились, сшибая друг друга, отцы уютно сидели выпивали и «говорили о музыке». Моя малая родина — это деревня Старая Руза, где у меня дача… Там я вырос, там стоял знаменитый Дом творчества композиторов. Он и сейчас вроде бы есть, но не знаю, кто туда теперь ездит — разрушили все, что могли. Когда он начал приходить в упадок, я снял свою первую документальную картину «Воспоминания». Я ведь знал всех композиторов, и они меня знали, приглашали к себе. Тот же Аркадий Островский садился за рояль и играл мне свои песни… Вообще они ко мне очень тепло относились. Я вырос в их домах, постоянно общался и с ними, и с их детьми. Все друзья моего детства — сыновья композиторов: Андрюша Эшпай, Володя Фельцман, Павлик Коган (сейчас уже знаменитый скрипач). Мы ведь вместе росли, вместе занимались музыкой. Я, признаться, без особого успеха, а вот многие из нашей компании стали известными артистами. Моя любимая телевизионная передача… Такой нет. Я перестал смотреть телевизор. Вспоминая рестораны моей молодости… Раньше их было много. Но поскольку я уже три года один, моя жена (журналист Консуэло Сегура. — «Москвич Mag»), с которой мы прожили 54 года, скончалась, я очень редко теперь выхожу. А раньше мы все время куда-то выбирались. У нас были любимые рестораны, конечно, наши, цеховые: Дом журналиста, Дом композиторов, Дом кино. Вот туда мы всегда и ходили. Там было очень вкусно, и там всегда встречалась масса знакомых. В Доме композиторов внизу работал потрясающий пивной бар. Все журналисты, у которых денег было поменьше, сидели именно там, пили пиво и делились планами. А наверху собирались мэтры: Генрих Боровик, Александр Бовин. Место было потрясающее. К тому же внизу стены были расписаны художником Жаном Эффелем. Потом зачем-то все закрасили, замазали... Когда я учился в университете, первые три года занятия проходили в старом здании на Манежной площади. Потом нас перевели в новый корпус на Воробьевых горах. Женился я очень рано, в 18 лет. Каждую субботу, как только заканчивались пары, мы с женой выходили на «психодром» — так называли садик около старого здания университета. Стояли там курили, а потом шли в ресторан «Националь». Сейчас это, по-моему, один из самых дорогих ресторанов страны. Мы приходили туда обычно по субботам. Все официанты нас уже знали, и заказ всегда был стандартным: две котлеты по-киевски, два яблочных пая и кофе. Все это стоило ровно 2 рубля 87 копеек — по цене одной бутылки самой дешевой водки в то время. При моей стипендии в 45 рублей и заработке жены (она получала около 55 рублей в испанском центре за какую-то подработку) это было очень дешево. Мы, студенты, могли позволить себе ходить туда каждую субботу, и «Националь» стал нашим любимым местом. Ну а потом, когда мы гуляли с ребятами по центру, обязательно заходили в Столешников переулок повалять дурака. Немного посидеть попить пиво, иногда разбавленное. Там находился знаменитый пивной бар, в котором пропало много людей. Сейчас я тоже редко, но могу выйти, вместе с дочерью и внуком… Люблю грузинскую кухню, например ресторан «Джонджоли». Еще обожаю потрясающую индонезийско-китайскую еду, которую открыл для себя в юности, когда впервые приехал работать в Голландию как специалист по этой стране. Сейчас вообще ценю азиатскую и японскую кухню, благо вокруг меня много таких ресторанов. В Москве мне не нравится… Отчужденность людей и засилье мата. Это меня убивает. Я наблюдаю студентов, когда на переменах между парами девчонки и ребята вылетают на улицу и разговаривают сплошной бранью; не понимаю, независимость они так демонстрируют или что-то еще. Когда я учился на филфаке МГУ, такого не было, нас окружали интеллигентные люди, да и дома отец при мне никогда не ругался. Моя старшая сестра Аня Дмитриева, создательница канала «НТВ-Плюс Спорт» (Анна Дмитриева — советская теннисистка, финалистка Уимблдонского турнира, спортивный комментатор. — «Москвич Mag»), строго запрещала мат и придумала для матерщинников наказание. На ее рабочем столе стояла банка, куда за каждое бранное слово нужно было опустить 50 или 100 рублей. Я много ездил с ней на Олимпийские игры, вел репортажи из Лондона и Сочи. И видел, как к ней относились. Не боялись, но очень уважали. Недавно я записал цикл авторских передач для израильского ютуб-канала «Шенкин 40»... В последнее время меня часто зовут в Израиль на творческие встречи. Они длятся обычно около двух часов: я показываю фрагменты старых передач и что-то рассказываю. Публика там очень благодарная и корректная. Однажды в продолжение этих встреч меня пригласили дать интервью на ютуб-канал «Шенкин 40», а затем позвали делать цикл программ. Раньше я вообще не знал, что такое «Ютуб». В итоге я записал 18 серий. Подумал, что пока хватит, и остановился. Просят продолжить, поскольку у меня осталась масса уникальных архивов. Дома лежат около 150 профессиональных кассет Betacam, которые еще надо отсмотреть. Надеюсь, если ко мне вернется голос, я возобновлю этот цикл. Мне это интересно, да и команда у меня отличная — профессиональные телевизионщики из «Останкино» и питерского Пятого канала, сейчас живут и работают в Израиле. Ну а дома, в России, таких предложений не поступает. По понятым причинам. Я не чувствую разницу между работой на телевидении и в ютубе… Когда я сел в студию и осмотрелся, все оказалось прежним: тот же оператор, тот же звукорежиссер и даже гример тот самый, что гримировал меня когда-то. Зажгли лампы, скомандовали «мотор», и я начал. Сначала я не понимал специфику. Иногда становилось смешно: когда-то твою программу по субботам смотрели 80 млн человек, а тут тебе говорят, что миллион просмотров — это замечательный результат. Думаешь: «Ничего себе, всего один миллион». Но потом я понял, что малые масштабы тоже ценны. При советской власти театр Паневежиса, где играл Донатас Банионис, был маленьким, но одним из самых знаменитых в стране — туда все стремились попасть. Он был потрясающим. Так же и с ютуб-каналом — он тоже может быть хорошим. Недавно в Израиле вышла моя новая книга «И до, и после полуночи. Похождения несостоявшегося повесы»… У нее интересная история. Мне позвонили и предложили написать статью о Москве. Я вышел на веранду у себя в деревне, взял бумагу — а на компьютере я печатать терпеть не могу — и увлекся. В итоге вместо короткой статьи о Москве написал от руки почти 500 страниц за месяц. Почему такое название? Мне было 14 лет, когда я впервые увидел фильм Федерико Феллини «Сладкая жизнь». Закрытый показ проходил в Старой Рузе, в Доме творчества писателей в Малеевке. Я увидел этого журналиста в исполнении Марчелло Мастроянни, его настроение. Он вел светскую жизнь, ходил по красивым женщинам, везде был принят. Мне это безумно понравилось. Я подумал: «Боже мой, это точно для меня!» К тому же я уже тогда неплохо играл в теннис. Я четко понял, что хочу именно такой жизни. Но все получилось ровно наоборот. Вместо светских раутов я поехал по тюрьмам (журналист Молчанов выпустил серию репортажей из российских тюрем. — «Москвич Mag»). В СССР и России у меня тоже издавались книги, но было это довольно давно... Среди важных назову «Возмездие должно свершиться» о нацистских преступниках, которые остались безнаказанными; когда она вышла, мне было 26 лет. И сборник, написанный в соавторстве с женой по циклу «И дольше века… ». Мы много работали вместе с женой. Сняли фильм о рижском гетто. Мне даже вручили за него потрясающую статуэтку «Скрипач на крыше», тяжелая, весит килограммов восемь. Стоит у меня дома. Премьера была в Москве в Доме кино, затем в Риге. Все плакали, благодарили. Потом, правда, запретили показывать этот фильм по латвийскому телевидению. Так что я официально «Еврей года». Но на самом деле во мне нет ни капли еврейской крови, что обычно поражает зрителей на творческих встречах, особенно в Израиле. Сейчас у меня практически пропал голос… Пришлось скорректировать планы и отменить все свои концерты, встречи, в том числе и в России, записи передач. Сперва надо восстановиться. Мне не хватает в Москве… Близких, любимых людей, которые ушли из жизни или уехали. Тяжело переносить эту разобщенность, когда связаться можно было только по вотсапу, да и то сейчас нормально не созвониться. Родные люди раскиданы кто где: кто-то в Америке, кто-то в Европе. Еще мне не хватает театров и консерватории. Последние три года я стал мало туда ходить, видимо, немножко сдал. Раньше мы везде бывали с женой или с дочерью, с внуком. А одному мне ходить неинтересно. Если не Москва, то… Петербург, но только не зимой. Я очень любил снимать в Петербурге отражения… Где-то в четыре утра я поднимал и тащил всю съемочную группу к рекам и каналам. Они меня, наверное, ненавидели. Но в такое время на воде нет ни корабликов, ни людей, поэтому отражения получаются потрясающими. Точно так же и в Амстердаме, пока экскурсионные суда еще не вышли на свои маршруты — абсолютно то же самое. Фото: Persona Stars/Персона Старс