«Государственный протекционизм не будет вечным» — винодел Павел Швец о русском вине после моды

02.07.2026

13 мин. чтения

Скажите, Павел, наше молодое российское виноделие, про которое мы слышим лет пятнадцать, повзрослело?

Начнем с того, что российское вино разное. Есть массовое вино, вино среднего уровня, премиальное, и в каждом сегменте — свое разное движение и разный маркетинг. Я работаю в премиальном сегменте, и многие винодельни, которые сейчас возникают в России, стремятся в премиальный сегмент. В основном это небольшие предприятия, а любые небольшие хозяйства, чтобы быть рентабельными, вынуждены продавать свой продукт дорого. И если говорить о премиальном сегменте (это примерно 5% от российского виноделия), проблема в том, что большинство виноградников у нас слишком молодые.

Да, у нас есть виноградники, оставшиеся от советского периода, но тогда в области виноделия были другие цели — нужно было выпустить много дешевого вина, и схема посадки винограда была направлена на то, чтобы вырастить большие объемы. Поэтому бизнесмены, купившие старые советские виноградники, не могут получить супервысокое качество вина, используя советские лозы. А те лозы, которые были посажены в последнее десятилетие, еще недостаточно взрослые, чтобы давать сложные терруарные вина со вкусом той земли, на которой они выращены. Эти вина обладают сортовыми особенностями, они легкие, свежие, но не тонкие, элегантные и многогранные — для этого нужен возраст. Поэтому говорить о том, что в России в премиальном сегменте вино повзрослело, рано. Должно пройти минимум еще 10 лет, чтобы мы начали производить действительно интересные вина. Например, мои первые виноградники были посажены в 2008 году. Я посадил их, когда мне еще не было 30 лет (сейчас мне 48), и с каждым годом качество моего вина с этих лоз улучшается.

Получается, российское вино все еще ищет свой язык и стиль?

Вообще термина «российское вино» с точки зрения стиля быть не может. Виноград для вина выращивается в России в зонах с очень разным климатом. Язык и стиль вина создается под влиянием двух векторов. Во-первых, природные особенности места, где выращивается виноград. В России существует много разных природных зон с точки зрения климата, распределения осадков, почв. А во-вторых, у каждого винодела, у каждой деревни, в которой растут виноградники, есть свои отличительные черты и особенности. И для того, чтобы эти особенности донести до потребителей, объяснить всем, что вино из села Родное, например, обладает таким-то органолептическим профилем, важно, чтобы все виноделы села Родное стремились к тому, чтобы этот профиль присутствовал в их продукции. Не только климат, но и договоренности внутри каждого сообщества по соблюдению дополнительных стандартов и правил производства вина и выращивания винограда очень важны. Ну и, конечно, работа в области маркетинга — тогда потребитель будет понимать стиль.

Нужно доносить до потребителей, что, например, вина из Севастополя считаются более кислотными, соответственно, у них более длинный потенциал для жизни, чем, например, у вин из Кубани. У каждого региона свои природные характеристики, и винодельческое сообщество каждого региона обязано возводить их в понятные для потребителя слова и образы. Работы еще много.

Разговоры про российское вино — это хайп или оно действительно заслуживает внимания?

Смотрите, в течение десяти лет государство дает большие субсидии на посадку виноградников. Соответственно, количество виноградников стремительно растет, ни у одной страны в мире не было никогда такого быстрого прироста виноградников, аналогов нет. И обратная сторона — в отрасль приходят много непрофессионалов, которые хотят посадить виноградник за государственный счет. И самая большая проблема возникла, когда эти новоиспеченные виноделы сделали свою продукцию и пришли на рынок. А рынок их не воспринял, их вина не продаются. И тогда они приходят к государству и говорят: «Государство, наше вино не продается». И государство понимает, что миллиарды потрачены, виноградники зарастут травой, если ничего не делать, и государство создает заградительные пошлины для импортного вина, чтобы заставить россиян пить российское вино. И государство подталкивает средства массовой информации говорить о вине, оно пытается разогнать интерес к отечественному вину не только пошлинами, но и пиар-мероприятиями, ярмарками, конкурсами, сериалами.

Действительно, иностранное вино стало очень дорогим, и, я думаю, если бы у нас не было таких пошлин, 80% российских предприятий просто бы развалилось. И виноделие — долгоиграющая отрасль, посаженные виноградники будут плодоносить 50–60–100 лет, времена поменяются, и многие предприятия будут испытывать сложности, потому что субсидии рано или поздно закончатся. Государственный протекционизм не будет вечным.

А мне кажется, для виноделия в целом хорошо, что появляются такие хозяйства, которые сейчас делают хотя бы плохое вино. Потом они смогут научиться и выйти на достойный уровень. Или нет?

Это неплохо в том смысле, что страна, где 70 лет не было частной собственности, а в области виноделия были только наработки, направленные, чтобы напоить огромную страну, теперь пустилась в винные эксперименты. Количество рано или поздно приведет к качеству, когда появится более жесткая конкуренция между производителями, да еще если со стороны иностранных вин. Виноделы начнут придумывать какие-то приемы, чтобы быть конкурентными и в плане качества, и в плане позиционирования, и тогда наступит другая эра. Сейчас в российском вине период шапкозакидательства — увеличение площадей, пока энтузиазм, такая, знаете, советская стройка: вот мы все засадим виноградом, ни одного клочка земли не пропустим. Рынок потом все это отрегулирует.

Какие хозяйства переживут ближайшие 10–15 лет?

Если политически в стране ничего не изменится, то выживут многие хозяйства. Но если границы откроются и наша страна вернется в мировое торговое сообщество, большинство хозяйств разорится. Особенно те, где виноградники были посажены на каких-то черноземах, на слишком жарких участках. Я смотрю, как развивается Кубань. Хорошо, что дают открывать новые винодельни, но любой сомелье, если спросить, какие вина обладают большим потенциалом качества в России, скажет, что, конечно, Севастополь. Но из-за политики и предрассудков в условный Геленджик вкладывают деньги в гигантском количестве, зная, что потенциал у этого «как бы терруара» намного ниже, чем в Севастополе. Так что в долгосрочной перспективе Геленджик проиграет. Словом, думаю, исчезнут те, у кого меньший почвенно-климатический потенциал для производства вин высочайшего качества.

Винодел — крестьянин или художник?

Если человек занимается только сельским хозяйством, не ходит в театры, не посещает филармонию, не развивается в области искусства, он будет разговаривать на примитивном языке в любой отрасли. Чтобы заниматься вином как искусством, нужно иметь насмотренность, чтобы развить свой стиль. Нужно изучить другие существующие в мире стили и создать свой уникальный, узнаваемый.

Искусство в виноделии, конечно, есть, но сначала нужно, чтобы винодел решил свои базовые потребности, чтобы его вино уже было востребованным. Тогда это позволит ему тратить время, энергию и ресурсы, чтобы творить и создавать что-то новое. Он должен быть достаточно авторитетным, чтобы это новое вызывало интерес у потребителей. Уже должен быть выстроен узнаваемый и достаточно мощный бренд, чтобы не волноваться по поводу рентабельности и не думать о том, что есть завтра. Словом, когда у тебя есть свобода и достаток, можно заниматься творчеством.

Поэтому в виноделии есть массовый продукт, который удовлетворяет потребности большинства и решает задачу рентабельности. Есть такой лубок, когда виноделы творят что-то, по их мнению, хорошее, но с точки зрения мирового опыта не представляющее интереса. Есть те, кто создает что-то уникальное, сложное и пытается донести до потребителей новые стили. Конечно, тяжело, что мы варимся в своей каше. Мировое признание и использование мирового опыта позволяло бы больше развиваться виноделам-художникам. Но, к сожалению, изоляция от внешних рынков и чрезмерная помощь государства не способствуют тому, чтобы российские художники выкристаллизовывались из сегодняшней массы виноделов.

Биодинамика — достаточно радикальный путь в виноделии. Почему хорошие виноделы часто становятся радикалами?

Это вопрос философии. Я получил свою землю в собственность, но прекрасно понимаю, что земля — условная штука. Она была здесь миллионы лет до меня и еще столько же просуществует после. Сейчас у меня есть право заниматься ей, и я могу выжать из нее все что угодно, используя яды и химикаты для того, чтоб получить как можно больше денег, а земля обеднеет и станет мертвой. Либо я могу относиться к ней бережно, чтобы она в течение хотя бы моей жизни не обеднела, а из года в год давала отличный результат. Это моя личная, жизненная философия, не только в области бизнеса, но и вообще по отношению к жизни, к своим близким, к социуму в целом. Я считаю, что люди должны быть более чуткими друг к другу, а не только гнуть свои линии. Я уважаю слово, которое сейчас захейтили — «толерантность». Я считаю, это важное, ценное и нужное слово. Нас слишком много на Земле, и, если мы не будем друг друга уважать, нам придется друг друга уничтожать. Я за синергию, договоренности, образование, культуру, взаимную помощь и согласие. И биодинамика — это форма уважительного отношения к природе и вверенному тебе судьбой участку земли. Здесь нет ничего радикального, наоборот, это понятная и нормальная история. Или нормально теперь что? Отнять друг у друга что-то, как плодородие у почвы, ради выгоды? Так? Нет, я делаю так, как надо делать, вот и все. Я не должен плясать под чью-то дудку, у меня нет старших партнеров, кредитов, я живу на своем участке земли, мы трудимся вместе, получаем от нее плоды и при этом не беднеем. Это просто независимость и смелость, а не радикализм.

Хорошо. И какая цена у этой принципиальности?

Я ничего не отдаю взамен и не страдаю. События, которые происходят в нашей стране, очень непростые. Но я понимаю, в каком состоянии находится страна и как важно быть сплоченными. Какая цена? Нам остается только верить в светлое будущее. И все мы платим эту цену, и виноделы, и другие осознанные люди в нашей стране.

Почему один винодел выбирает делать много дешевого вина и зарабатывать деньги, а другой хочет быть художником…

Я собственник и вправе принимать сложные, рискованные решения. Но если в результате этих рисков появляется брак, единственного, кого я могу обвинить, это себя самого. Я ответствен за все, что происходит у меня в хозяйстве, и я этим живу. Я хочу создать супервино, терруарные особенности которого будут известны всему миру. Это мой путь, который я для себя выбрал.

А кто-то выбирает иной путь. Какой-то инвестор, например, создает виноградник, чтобы для красоты у него была винодельня. Многие такие предприятия нерентабельны, там работают наемные сотрудники, задача которых делать все возможное, чтобы босс был доволен. Эти ребята не стараются получить великое вино, брать на себя риски. Чтобы не попасть впросак, легче использовать безопасные методы и понятные протоколы. Но и вина получаются банальные, без харизмы, зато получаются гарантированно. Пробуешь такие вина в слепой дегустации и даже не можешь понять континент, на котором они сделаны.

Где в виноделии заканчивается романтика и начинается суровое сельское хозяйство?

Я думаю, это связано с количеством денег. Если у тебя много денег, ты можешь в этой романтике остаться надолго. У тебя есть средства купить самые лучшие саженцы, классный участок земли, супертехнику, великолепное оборудование, построить красивое здание и нанять суперспециалистов. И менеджеры для тебя все делают. Единственное, что ты потеряешь — рентабельность. Тебе очень долго и очень дорого придется продавать вино, чтобы вернуть инвестиции. Но если тебе инвестиции возвращать не надо и ты просто хочешь сделать красивый проект, почему нет? Таких виноделен у нас много.

А если у тебя мало денег, есть другая возможность. Ты можешь прийти в любое предприятие, хоть к нам. Я с удовольствием дам вам возможность нарезать почек. Вы сделаете саженцы и посадите их своими руками. Вместо шпалеры (система опор для виноградников) нарежете палки, повтыкаете их в землю — и у вас система опор. Вы можете не строить винзавод, а купить грузинские глиняные кувшины квеври либо вообще можно сделать их вручную. И закопать прямо на своем винограднике. И затрат у вас будет ноль. Но вся жизнь будет связана с постоянной тяжелой физической работой с утра до ночи. Но если вы делаете это с душой, качественно, то, скорее всего, и продукт у вас получится хороший. И своей деятельностью вы наверняка привлечете внимание покупателей, которые хотели бы прожить такую же жизнь, а не сидеть вечно на офисном стуле.

В общем, можно сделать очень дешевую романтичную винодельню, потратив ноль денег, но много труда, времени и сил. Можно потратить любое количество денег вплоть до заказа емкости из золота, но не факт, что инвестиции вернутся. Но рентабельные хозяйства, чисто ради денег, редко разжигают в сердцах людей уважение и любовь.

Можно ли сделать великое вино в стране без винной традиции?

Великое вино должно обладать определенными характеристиками. С точки зрения органолептики оно должно быть превосходным по вкусу, а не просто восхитительным. Оно должно иметь неповторимость. И третье — оно должно иметь некий контекст, который позволит покупателям считать его великим.

Если первое и второе в нашей стране сделать можно, то третье зависит от маркетинга, истории и некой информации, которая присоединяется к бутылке. И чтобы эту легенду создать, чтобы она была максимально правдивой, яркой и понятной людям с другим менталитетом — это настоящий маркетинговый челлендж.

Вообще «великое вино» странный термин. Есть термин «премиум», вот мы хотя бы до него должны добраться. И один из обязательных элементов — вино должно быть представлено на ведущих мировых рынках, должно продаваться в Париже, Нью-Йорке, Токио и Лондоне. А мы пока можем быть великими на своем рынке. Я вот дома в семье могу сказать: это вино считается великим — и верьте мне. А чтобы весь мир это признал, необходимы усилия. Если у нас нет возможности продавать вино за границу, ни о каком величии не может быть и речи.

А отсутствие поколения виноделов влияет на виноделие?

Вот это не обязательно, ведь многие открытия и прорывы были сделаны не в рамках какой-то многовековой семейной винодельни, где знания передавались из поколения в поколение, это больше относится к вопросу стабильности вина. На открытия больше влияют стечение обстоятельств, везение, счастливые случайности, тяга к экспериментам, а не столетия кропотливой работы.

Есть у виноделов премиального сегмента конфликт с массовым рынком?

У больших предприятий, которые делают миллионы бутылок и были образованы еще в СССР, есть и линейки премиального вина. У них есть структура продаж, их потребители тоже растут в своих вкусах, стремятся пить что-то более сложное. Но этими премиальными линейками они мимикрируют под что-то по-настоящему великое и сложное. У них все построено на коммерции, а не на значительных судьбах, подвигах, идеях, истинном искусстве. И те виноделы, которые вкладывают душу, сердце, силы, пытаясь делать что-то самобытное и яркое, вынуждены конкурировать за внимание потребителя с огромными предприятиями, инвестирующими в маркетинг суммы, о которых маленькие хозяйства не могут и мечтать.

Конечно, нужно создавать классификацию виноградников в России, где говорится, что вот это вино премиальное, это второй сорт, а это третий. И на такой-то земле премиальное вино не получится сделать. А виноделы, которые делают вино из покупного винограда, это не виноделы, а негоцианты. Виноделие — это когда ты сам вырастил виноград. Все остальное — только собрать сливки. То есть у нас должно быть изменение в области терминологии, чтобы была ясность у потребителей.

А если бы у вас была возможность прямо сейчас изменить законодательство, касающееся виноделия, какие законы вы бы ввели в первую очередь?

Первое — я бы разрешил винную интернет-торговлю. Об этом давно все говорят. И второе — разрешил бы магазинам и ресторанам осуществлять оптовые поставки, чтобы они могли продавать российское вино в другие магазины и рестораны. Пора убрать это дорогое и сложное звено дистрибуторов, занимающихся российским вином. Разумеется, в сегменте иностранного вина без них не обойтись, но в отечественном секторе дистрибуторы забирают себе слишком много денег и сильно мешают развитию культуры вина. Система дистрибуции возникала, когда не было такого явления, как российское вино. Она себя изжила, и с ней давно пора попрощаться. Мы, виноделы, об этом говорим, но государство нас не слышит. Конечно, эти дистрибуторы платят налоги, у них огромные обороты, их можно контролировать, их всего-то два десятка в России. Но это делает российское вино менее доступным, а ассортимент — корявым.

А так любой магазин, любой ресторан стал бы мини-дистрибутором, и эта сеть мелких дистрибуторов покрыла бы всю Россию. Вино стало бы доступнее, ассортимент — интереснее, и это сильно бы поспособствовало развитию винной культуры в России.

Фото: из личного архива Павла Швеца

Что останется, когда хайп вокруг российского виноделия закончится и можно ли сделать великое вино в стране без винных традиций? В ответ на эти вопросы создатель биодинамического хозяйства Uppa Winery Павел Швец предлагает подождать еще десять лет: «Работы предстоит много». Скажите, Павел, наше молодое российское виноделие, про которое мы слышим лет пятнадцать, повзрослело? Начнем с того, что российское вино разное. Есть массовое вино, вино среднего уровня, премиальное, и в каждом сегменте — свое разное движение и разный маркетинг. Я работаю в премиальном сегменте, и многие винодельни, которые сейчас возникают в России, стремятся в премиальный сегмент. В основном это небольшие предприятия, а любые небольшие хозяйства, чтобы быть рентабельными, вынуждены продавать свой продукт дорого. И если говорить о премиальном сегменте (это примерно 5% от российского виноделия), проблема в том, что большинство виноградников у нас слишком молодые. Да, у нас есть виноградники, оставшиеся от советского периода, но тогда в области виноделия были другие цели — нужно было выпустить много дешевого вина, и схема посадки винограда была направлена на то, чтобы вырастить большие объемы. Поэтому бизнесмены, купившие старые советские виноградники, не могут получить супервысокое качество вина, используя советские лозы. А те лозы, которые были посажены в последнее десятилетие, еще недостаточно взрослые, чтобы давать сложные терруарные вина со вкусом той земли, на которой они выращены. Эти вина обладают сортовыми особенностями, они легкие, свежие, но не тонкие, элегантные и многогранные — для этого нужен возраст. Поэтому говорить о том, что в России в премиальном сегменте вино повзрослело, рано. Должно пройти минимум еще 10 лет, чтобы мы начали производить действительно интересные вина. Например, мои первые виноградники были посажены в 2008 году. Я посадил их, когда мне еще не было 30 лет (сейчас мне 48), и с каждым годом качество моего вина с этих лоз улучшается. Получается, российское вино все еще ищет свой язык и стиль? Вообще термина «российское вино» с точки зрения стиля быть не может. Виноград для вина выращивается в России в зонах с очень разным климатом. Язык и стиль вина создается под влиянием двух векторов. Во-первых, природные особенности места, где выращивается виноград. В России существует много разных природных зон с точки зрения климата, распределения осадков, почв. А во-вторых, у каждого винодела, у каждой деревни, в которой растут виноградники, есть свои отличительные черты и особенности. И для того, чтобы эти особенности донести до потребителей, объяснить всем, что вино из села Родное, например, обладает таким-то органолептическим профилем, важно, чтобы все виноделы села Родное стремились к тому, чтобы этот профиль присутствовал в их продукции. Не только климат, но и договоренности внутри каждого сообщества по соблюдению дополнительных стандартов и правил производства вина и выращивания винограда очень важны. Ну и, конечно, работа в области маркетинга — тогда потребитель будет понимать стиль. Нужно доносить до потребителей, что, например, вина из Севастополя считаются более кислотными, соответственно, у них более длинный потенциал для жизни, чем, например, у вин из Кубани. У каждого региона свои природные характеристики, и винодельческое сообщество каждого региона обязано возводить их в понятные для потребителя слова и образы. Работы еще много. Разговоры про российское вино — это хайп или оно действительно заслуживает внимания? Смотрите, в течение десяти лет государство дает большие субсидии на посадку виноградников. Соответственно, количество виноградников стремительно растет, ни у одной страны в мире не было никогда такого быстрого прироста виноградников, аналогов нет. И обратная сторона — в отрасль приходят много непрофессионалов, которые хотят посадить виноградник за государственный счет. И самая большая проблема возникла, когда эти новоиспеченные виноделы сделали свою продукцию и пришли на рынок. А рынок их не воспринял, их вина не продаются. И тогда они приходят к государству и говорят: «Государство, наше вино не продается». И государство понимает, что миллиарды потрачены, виноградники зарастут травой, если ничего не делать, и государство создает заградительные пошлины для импортного вина, чтобы заставить россиян пить российское вино. И государство подталкивает средства массовой информации говорить о вине, оно пытается разогнать интерес к отечественному вину не только пошлинами, но и пиар-мероприятиями, ярмарками, конкурсами, сериалами. Действительно, иностранное вино стало очень дорогим, и, я думаю, если бы у нас не было таких пошлин, 80% российских предприятий просто бы развалилось. И виноделие — долгоиграющая отрасль, посаженные виноградники будут плодоносить 50–60–100 лет, времена поменяются, и многие предприятия будут испытывать сложности, потому что субсидии рано или поздно закончатся. Государственный протекционизм не будет вечным. А мне кажется, для виноделия в целом хорошо, что появляются такие хозяйства, которые сейчас делают хотя бы плохое вино. Потом они смогут научиться и выйти на достойный уровень. Или нет? Это неплохо в том смысле, что страна, где 70 лет не было частной собственности, а в области виноделия были только наработки, направленные, чтобы напоить огромную страну, теперь пустилась в винные эксперименты. Количество рано или поздно приведет к качеству, когда появится более жесткая конкуренция между производителями, да еще если со стороны иностранных вин. Виноделы начнут придумывать какие-то приемы, чтобы быть конкурентными и в плане качества, и в плане позиционирования, и тогда наступит другая эра. Сейчас в российском вине период шапкозакидательства — увеличение площадей, пока энтузиазм, такая, знаете, советская стройка: вот мы все засадим виноградом, ни одного клочка земли не пропустим. Рынок потом все это отрегулирует. Какие хозяйства переживут ближайшие 10–15 лет? Если политически в стране ничего не изменится, то выживут многие хозяйства. Но если границы откроются и наша страна вернется в мировое торговое сообщество, большинство хозяйств разорится. Особенно те, где виноградники были посажены на каких-то черноземах, на слишком жарких участках. Я смотрю, как развивается Кубань. Хорошо, что дают открывать новые винодельни, но любой сомелье, если спросить, какие вина обладают большим потенциалом качества в России, скажет, что, конечно, Севастополь. Но из-за политики и предрассудков в условный Геленджик вкладывают деньги в гигантском количестве, зная, что потенциал у этого «как бы терруара» намного ниже, чем в Севастополе. Так что в долгосрочной перспективе Геленджик проиграет. Словом, думаю, исчезнут те, у кого меньший почвенно-климатический потенциал для производства вин высочайшего качества. Винодел — крестьянин или художник? Если человек занимается только сельским хозяйством, не ходит в театры, не посещает филармонию, не развивается в области искусства, он будет разговаривать на примитивном языке в любой отрасли. Чтобы заниматься вином как искусством, нужно иметь насмотренность, чтобы развить свой стиль. Нужно изучить другие существующие в мире стили и создать свой уникальный, узнаваемый. Искусство в виноделии, конечно, есть, но сначала нужно, чтобы винодел решил свои базовые потребности, чтобы его вино уже было востребованным. Тогда это позволит ему тратить время, энергию и ресурсы, чтобы творить и создавать что-то новое. Он должен быть достаточно авторитетным, чтобы это новое вызывало интерес у потребителей. Уже должен быть выстроен узнаваемый и достаточно мощный бренд, чтобы не волноваться по поводу рентабельности и не думать о том, что есть завтра. Словом, когда у тебя есть свобода и достаток, можно заниматься творчеством. Поэтому в виноделии есть массовый продукт, который удовлетворяет потребности большинства и решает задачу рентабельности. Есть такой лубок, когда виноделы творят что-то, по их мнению, хорошее, но с точки зрения мирового опыта не представляющее интереса. Есть те, кто создает что-то уникальное, сложное и пытается донести до потребителей новые стили. Конечно, тяжело, что мы варимся в своей каше. Мировое признание и использование мирового опыта позволяло бы больше развиваться виноделам-художникам. Но, к сожалению, изоляция от внешних рынков и чрезмерная помощь государства не способствуют тому, чтобы российские художники выкристаллизовывались из сегодняшней массы виноделов. Биодинамика — достаточно радикальный путь в виноделии. Почему хорошие виноделы часто становятся радикалами? Это вопрос философии. Я получил свою землю в собственность, но прекрасно понимаю, что земля — условная штука. Она была здесь миллионы лет до меня и еще столько же просуществует после. Сейчас у меня есть право заниматься ей, и я могу выжать из нее все что угодно, используя яды и химикаты для того, чтоб получить как можно больше денег, а земля обеднеет и станет мертвой. Либо я могу относиться к ней бережно, чтобы она в течение хотя бы моей жизни не обеднела, а из года в год давала отличный результат. Это моя личная, жизненная философия, не только в области бизнеса, но и вообще по отношению к жизни, к своим близким, к социуму в целом. Я считаю, что люди должны быть более чуткими друг к другу, а не только гнуть свои линии. Я уважаю слово, которое сейчас захейтили — «толерантность». Я считаю, это важное, ценное и нужное слово. Нас слишком много на Земле, и, если мы не будем друг друга уважать, нам придется друг друга уничтожать. Я за синергию, договоренности, образование, культуру, взаимную помощь и согласие. И биодинамика — это форма уважительного отношения к природе и вверенному тебе судьбой участку земли. Здесь нет ничего радикального, наоборот, это понятная и нормальная история. Или нормально теперь что? Отнять друг у друга что-то, как плодородие у почвы, ради выгоды? Так? Нет, я делаю так, как надо делать, вот и все. Я не должен плясать под чью-то дудку, у меня нет старших партнеров, кредитов, я живу на своем участке земли, мы трудимся вместе, получаем от нее плоды и при этом не беднеем. Это просто независимость и смелость, а не радикализм. Хорошо. И какая цена у этой принципиальности? Я ничего не отдаю взамен и не страдаю. События, которые происходят в нашей стране, очень непростые. Но я понимаю, в каком состоянии находится страна и как важно быть сплоченными. Какая цена? Нам остается только верить в светлое будущее. И все мы платим эту цену, и виноделы, и другие осознанные люди в нашей стране. Почему один винодел выбирает делать много дешевого вина и зарабатывать деньги, а другой хочет быть художником… Я собственник и вправе принимать сложные, рискованные решения. Но если в результате этих рисков появляется брак, единственного, кого я могу обвинить, это себя самого. Я ответствен за все, что происходит у меня в хозяйстве, и я этим живу. Я хочу создать супервино, терруарные особенности которого будут известны всему миру. Это мой путь, который я для себя выбрал. А кто-то выбирает иной путь. Какой-то инвестор, например, создает виноградник, чтобы для красоты у него была винодельня. Многие такие предприятия нерентабельны, там работают наемные сотрудники, задача которых делать все возможное, чтобы босс был доволен. Эти ребята не стараются получить великое вино, брать на себя риски. Чтобы не попасть впросак, легче использовать безопасные методы и понятные протоколы. Но и вина получаются банальные, без харизмы, зато получаются гарантированно. Пробуешь такие вина в слепой дегустации и даже не можешь понять континент, на котором они сделаны. Где в виноделии заканчивается романтика и начинается суровое сельское хозяйство? Я думаю, это связано с количеством денег. Если у тебя много денег, ты можешь в этой романтике остаться надолго. У тебя есть средства купить самые лучшие саженцы, классный участок земли, супертехнику, великолепное оборудование, построить красивое здание и нанять суперспециалистов. И менеджеры для тебя все делают. Единственное, что ты потеряешь — рентабельность. Тебе очень долго и очень дорого придется продавать вино, чтобы вернуть инвестиции. Но если тебе инвестиции возвращать не надо и ты просто хочешь сделать красивый проект, почему нет? Таких виноделен у нас много. А если у тебя мало денег, есть другая возможность. Ты можешь прийти в любое предприятие, хоть к нам. Я с удовольствием дам вам возможность нарезать почек. Вы сделаете саженцы и посадите их своими руками. Вместо шпалеры (система опор для виноградников) нарежете палки, повтыкаете их в землю — и у вас система опор. Вы можете не строить винзавод, а купить грузинские глиняные кувшины квеври либо вообще можно сделать их вручную. И закопать прямо на своем винограднике. И затрат у вас будет ноль. Но вся жизнь будет связана с постоянной тяжелой физической работой с утра до ночи. Но если вы делаете это с душой, качественно, то, скорее всего, и продукт у вас получится хороший. И своей деятельностью вы наверняка привлечете внимание покупателей, которые хотели бы прожить такую же жизнь, а не сидеть вечно на офисном стуле. В общем, можно сделать очень дешевую романтичную винодельню, потратив ноль денег, но много труда, времени и сил. Можно потратить любое количество денег вплоть до заказа емкости из золота, но не факт, что инвестиции вернутся. Но рентабельные хозяйства, чисто ради денег, редко разжигают в сердцах людей уважение и любовь. Можно ли сделать великое вино в стране без винной традиции? Великое вино должно обладать определенными характеристиками. С точки зрения органолептики оно должно быть превосходным по вкусу, а не просто восхитительным. Оно должно иметь неповторимость. И третье — оно должно иметь некий контекст, который позволит покупателям считать его великим. Если первое и второе в нашей стране сделать можно, то третье зависит от маркетинга, истории и некой информации, которая присоединяется к бутылке. И чтобы эту легенду создать, чтобы она была максимально правдивой, яркой и понятной людям с другим менталитетом — это настоящий маркетинговый челлендж. Вообще «великое вино» странный термин. Есть термин «премиум», вот мы хотя бы до него должны добраться. И один из обязательных элементов — вино должно быть представлено на ведущих мировых рынках, должно продаваться в Париже, Нью-Йорке, Токио и Лондоне. А мы пока можем быть великими на своем рынке. Я вот дома в семье могу сказать: это вино считается великим — и верьте мне. А чтобы весь мир это признал, необходимы усилия. Если у нас нет возможности продавать вино за границу, ни о каком величии не может быть и речи. А отсутствие поколения виноделов влияет на виноделие? Вот это не обязательно, ведь многие открытия и прорывы были сделаны не в рамках какой-то многовековой семейной винодельни, где знания передавались из поколения в поколение, это больше относится к вопросу стабильности вина. На открытия больше влияют стечение обстоятельств, везение, счастливые случайности, тяга к экспериментам, а не столетия кропотливой работы. Есть у виноделов премиального сегмента конфликт с массовым рынком? У больших предприятий, которые делают миллионы бутылок и были образованы еще в СССР, есть и линейки премиального вина. У них есть структура продаж, их потребители тоже растут в своих вкусах, стремятся пить что-то более сложное. Но этими премиальными линейками они мимикрируют под что-то по-настоящему великое и сложное. У них все построено на коммерции, а не на значительных судьбах, подвигах, идеях, истинном искусстве. И те виноделы, которые вкладывают душу, сердце, силы, пытаясь делать что-то самобытное и яркое, вынуждены конкурировать за внимание потребителя с огромными предприятиями, инвестирующими в маркетинг суммы, о которых маленькие хозяйства не могут и мечтать. Конечно, нужно создавать классификацию виноградников в России, где говорится, что вот это вино премиальное, это второй сорт, а это третий. И на такой-то земле премиальное вино не получится сделать. А виноделы, которые делают вино из покупного винограда, это не виноделы, а негоцианты. Виноделие — это когда ты сам вырастил виноград. Все остальное — только собрать сливки. То есть у нас должно быть изменение в области терминологии, чтобы была ясность у потребителей. А если бы у вас была возможность прямо сейчас изменить законодательство, касающееся виноделия, какие законы вы бы ввели в первую очередь? Первое — я бы разрешил винную интернет-торговлю. Об этом давно все говорят. И второе — разрешил бы магазинам и ресторанам осуществлять оптовые поставки, чтобы они могли продавать российское вино в другие магазины и рестораны. Пора убрать это дорогое и сложное звено дистрибуторов, занимающихся российским вином. Разумеется, в сегменте иностранного вина без них не обойтись, но в отечественном секторе дистрибуторы забирают себе слишком много денег и сильно мешают развитию культуры вина. Система дистрибуции возникала, когда не было такого явления, как российское вино. Она себя изжила, и с ней давно пора попрощаться. Мы, виноделы, об этом говорим, но государство нас не слышит. Конечно, эти дистрибуторы платят налоги, у них огромные обороты, их можно контролировать, их всего-то два десятка в России. Но это делает российское вино менее доступным, а ассортимент — корявым. А так любой магазин, любой ресторан стал бы мини-дистрибутором, и эта сеть мелких дистрибуторов покрыла бы всю Россию. Вино стало бы доступнее, ассортимент — интереснее, и это сильно бы поспособствовало развитию винной культуры в России. Фото: из личного архива Павла Швеца

Павел Швец российское виноделие