«Хочется быть не хуже других Чайковских» — худрук Московской филармонии Александр Чайковский

19.10.2026

8 мин. чтения

Кому сегодня проще сделать карьеру — исполнителю или композитору?

И там и там это на грани возможного. Все зависит от везения и характера. Исполнителю нужно иметь лошадиное здоровье и нервы-канаты, а композитору — адское терпение, волю и железобетонную веру в себя.

Главное отличие в том, что исполнителю нужен быстрый успех, конкурсы, премии. Композитор же не должен спешить. Ему необходимо освоить массу жанров, инструментов, стилей, до тонкостей изучить оркестр. Если писать только песни или пьесы для рояля, композитором не станешь. Хотя любой композитор обязан хотя бы сносно играть на фортепиано. Без этого невозможно научиться слушать музыку по нотам, разбирать сложные оркестровые партитуры и, в конце концов, адекватно изобразить собственное сочинение. Современных студентов сильно развратили компьютеры. Композитор набирает ноты в программе, нажимает кнопку, и компьютер ему все воспроизводит. Это удобно, но это дает от силы 50% представления о том, как произведение будет звучать в реальности, в исполнении живого оркестра. Нужно уметь аранжировать, слышать оркестр внутри своей головы. Для этого нужно писать, слушать исполнение, совершать ошибки, исправлять их и снова писать.

А где молодому композитору сегодня услышать свой оркестр? Слава богу, в Московской и Петербургской консерваториях мы сохранили традицию дипломных экзаменов с живым оркестром. А в большинстве других вузов студенты сдают дипломы под компьютерную запись. Человек оканчивает консерваторию, ни разу в жизни не поработав со звуком живого оркестра. Потом компьютер играет ему ноты, которые ни один живой инструмент физически извлечь не может, а он даже не подозревает об этом.

Любого одаренного музыканта можно выучить на композитора?

Играть на рояле научить можно. Сочинять — не знаю, только если к этому есть природная предрасположенность. Впрочем, сочинение музыки — таинственный процесс, и мы, педагоги, регулярно ошибаемся в студентах.

Бывает, поступает на первый курс невероятно яркий, самобытный студент, а к третьему курсу у него начинается пробуксовка. К диплому мы понимаем, что то, с чем он к нам пришел в 17 лет, так и осталось его лучшим периодом, а сейчас это крепкий ремесленник и полный ноль в творческом плане. Но бывает и наоборот: поступает вроде серый троечник, еле переползает с курса на курс, а на пятом курсе выдает такой диплом, что у всей комиссии челюсти отпадают. Что-то в человеке сдвинулось, накопилось, и произошел взрыв. Предсказать это невозможно, музыкант — очень странная профессия.

Вы долго выбирали между карьерой пианиста и композитора?

Все вышло случайно. Я сначала учился как пианист, окончил Центральную музыкальную школу, поступил в консерваторию и о сочинительстве даже не помышлял. Но на третьем курсе у меня заболела рука, и от нечего делать я начал писать музыку. Меня это затянуло, хотя сомневался, мое ли это. Я активно концертировал как пианист, и это был мой основной доход. Только годам к 28 я начал что-то зарабатывать как композитор.

Подтолкнули меня две вещи. Во-первых, мой педагог Тихон Николаевич Хренников без устали убеждал, что композиция — мое главное призвание. Он видел, что я сомневаюсь, и направлял меня. Во-вторых, мне банально надоело сидеть за роялем по 6–7 часов в день, как это делают солисты. Мои руки требовали колоссальных ежедневных физических тренировок, у меня не было такой фантастической природной физиологии, как у Дениса Мацуева или Бориса Березовского. Мне приходилось брать измором, количеством часов. Композиция же дала мне свободу: новые задачи можно обдумывать в голове в любое время, не приковывая себя к «черному ящику».

Тихон Хренников с учениками/из архива Музея музыки

Сейчас я очень редко сажусь за инструмент, времени совсем нет. Но когда удается, очень люблю играть Рихарда Вагнера, особенно его оперу «Парсифаль». Или Баха. Большинство композиторов мне понятны с точки зрения технологии, а Бах абсолютно непонятен. Как человек мог так писать — для меня загадка, это что-то неземное.

Какими качествами должен обладать современный композитор?

Помимо таланта — колоссальным терпением. Как писал Пушкин, «останься тверд, спокоен и угрюм». Тебя будут ругать со всех сторон: для одних ты будешь слишком авангардным, для других — чересчур традиционным и старомодным. На это нельзя обращать внимания. И самое главное, о чем я всегда говорю первокурсникам: поступая в консерваторию, вы конкурируете друг с другом. Но когда вы выходите в мир, вашими конкурентами становятся Бах, Моцарт, Чайковский и Прокофьев. Исполнитель конкурирует с живыми современниками. А композитор бросает вызов пяти векам музыкальной истории: его сочинение в концерте поставят рядом с классикой, и публика будет сравнивать его напрямую с гениями. Если ты к этой адовой конкуренции готов — дерзай.

Я помню свой ужас, когда, будучи аспирантом, пришел на концерт, где известный скрипач впервые исполнял мою пьесу. Я открыл программку и увидел: Моцарт, Крейслер, Чайковский… и я. Мне стало физически дурно. Казалось, что это катастрофа и меня сейчас с позором погонят из зала. Все прошло хорошо, публика аплодировала, но именно тогда я осознал меру ответственности за каждый нотный знак, который выпускаю в мир. Любая халтура рано или поздно по тебе ударит.

И как выживать академическому композитору? Кто сегодня заказывает симфонии?

Почти никто. Крупная симфоническая форма сегодня — это удел чистых энтузиастов. Во все времена симфонии писались по воле сердца. Исключением был разве что Гайдн, который сидел на зарплате у князя Эстерхази и был обязан выдавать материал. Но зато Гайдн сразу имел возможность слушать свои произведения.

У меня написано восемь симфоний, и только две из них были созданы на заказ. Остальные шесть я писал просто потому, что не мог не писать. Естественно, не получив за это ни копейки. К этому надо быть готовым: академический композитор пишет в стол и имеет огромные шансы не дожить до исполнения своих лучших вещей. Это трагедия, но такова профессия. С другой стороны, это не дает расслабляться, заставляя оттачивать мастерство.

Ваша фамилия вам помогала или мешала?

Скорее помогала, потому что она заставляет строже отбирать то, что ты пишешь. Хочется быть не хуже других Чайковских, чтобы им там, на небесах, за меня не было стыдно.

Вы уже два десятилетия — художественный руководитель Московской филармонии. В чем сегодня ее главная задача?

Главная роль филармонии как институции — образование населения. Если не брать в расчет музыкальные вузы, которых в России совсем немного и в которых учится микроскопический процент молодежи, то музыкальные театры и филармонии остаются единственными заведениями, где люди могут по-настоящему познакомиться с классической, академической, современной или авангардной музыкой. Больше негде.

Конечно, есть интернет, но чтобы получить там музыкальное образование, нужно уже иметь какую-то базу, понимать основы. А когда человек впервые приходит в филармонию в 30, 40 или 50 лет и слышит симфонический оркестр или квартет Бетховена — он обалдевает. Неважно, от восторга или с непривычки. С одной стороны, конечно, поздно — лучше бы раньше. С другой — так он хотя бы начнет чуть лучше понимать что-то в этой жизни.

От чего зависит репертуар Московской филармонии, какова в нем доля современной музыки?

Когда я пришел сюда работать, современной музыки в репертуаре практически не было. Включение любого нового имени в программу автоматически гарантировало падение кассы на 15–20%. Филармонии это было совершенно невыгодно.

Но мы начали постепенно приучать публику. Создали фестиваль «Другое пространство» — сначала это был чисто камерный марафон, когда каждый час шла новая программа. Это вызвало огромный интерес. Потом стали рисковать и делать оркестровые концерты современной музыки в зале Чайковского. Нас поддержали дирижеры — Владимир Юровский, Валерий Гергиев, Юрий Башмет. Когда популярный исполнитель сам увлечен новой музыкой, он ведет за собой публику.

И посмотрите, что происходит сегодня: наш абонемент «Весь Стравинский» уже третий сезон проходит с абсолютными аншлагами. Даже на самые авангардные сочинения мы собираем 90–95% зала. Двадцать лет назад это показалось бы ненаучной фантастикой. Я много езжу по регионам и вижу, что интерес к серьезной музыке у простой публики сейчас даже выше, чем в советский период. Музыка обладает мощнейшим терапевтическим эффектом. Когда людям тяжело, когда вокруг рушится привычный мир, классика — это то, что позволяет сохранить человеческое в себе.

С какого возраста вы советуете приводить детей слушать академическую музыку и с чего начинать?

Да с пеленок. Приводить в зал сразу не обязательно, главное, чтобы музыка просто звучала дома. Мое самое раннее детское воспоминание — отец играет на рояле. Я до сих пор помню это детское ощущение восторга. Как потом выяснилось, мне тогда было месяцев семь-восемь.

К сожалению, у нас утеряна культура массового детского хорового пения. В отличие, скажем, от католических стран, где прихожанам в церквях раздают тексты псалмов и ноты. Там люди с детства поют в храмах, и для них классическая музыка — это естественная среда, в которую они плавно перетекают. У нас этого нет: в Русской православной церкви хор поет где-то отдельно, прихожане просто молятся и практически не связаны с процессом музицирования.

То, за что в свое время боролся Дмитрий Борисович Кабалевский — чтобы в каждой школе были хоры и полноценные уроки музыки, — так и осталось на уровне экспериментов советской эпохи и, к сожалению, заглохло. Заглохло, главным образом, потому, что наши чиновники — и бывшие, и нынешние — сами классическую музыку не любят, не понимают и не осознают, насколько сильно она способна облагораживать характер и душу человека.

В СССР школьные хоры и музыкальные школы были массовым явлением, там могли вместе заниматься дети дворников и академиков. Сейчас школы искусств — элитарное образование, доступное в основном детям из обеспеченных семей.

Да, музыкальные школы в свое время сильно сократили «за ненадобностью». Особенно в 1990-е годы, когда решили перевести все на коммерческие рельсы. Раньше ведь в каждом небольшом райцентре обязательно была музыкальная школа. А сейчас их закрыли. То же самое произошло с дворцами пионеров, где всегда работали бесплатные кружки и секции. Где-то умные руководители районов стараются это сохранить, а не очень умные отдали знания под магазины и торговые центры.

При этом наблюдается такой парадокс: тяга людей к филармоническим концертам сейчас колоссально выросла. Казалось бы, совершенно нелогично, но интуитивно народ хочет слышать академическую музыку.

Вы давно преподаете и даже несколько лет занимали пост ректора Санкт-Петербургской консерватории, что собой представляют сегодняшние студенты?

Природные таланты никуда не делись, способные ребята рождаются всегда. А вот уровень их подготовки катастрофически упал. Наше поколение и даже те, кто поступал в консерватории в лихие 1990-е годы, были подготовлены в разы сильнее. Тогда еще работала жесткая советская система, заставлявшая педагогов заниматься делом, а не писать бесконечные отчеты. Сегодня преподавателям на первом курсе приходится в прямом смысле ликвидировать безграмотность, учить ребят тому, что раньше они обязаны были проходить в музыкальной школе.

Доходит до абсурда: приходит поступать в консерваторию на композиторский факультет очень талантливый парень и не может показать нотную запись, не умеет. Оказывается, сочиняет он, наигрывая на компьютере, который все и записывает, а сам ноты писать не умеет. В консерватории такое раньше представить себе было невозможно.

Что нужно изменить стратегически?

Направить несколько миллиардов на то, чтобы восстановить закрытые районные музыкальные школы. Но здесь сразу возникнет следующая проблема, которая граничит с катастрофой: у нас нет детского инструментария. На чем учить духовиков? Начинают они на блокфлейтах. Но через пару лет ребенок должен перейти на маленький кларнет, гобой или классическую флейту. А где их взять? Отечественное производство полностью закрыто, а импортные инструменты стоят сумасшедших денег.

Раньше у нас худо-бедно делали детские арфы, виолончели, скрипочки на две четверти и три четверти — ведь ребенок физически не может играть на взрослом инструменте. Сейчас все это везут из Китая за огромные деньги. То же самое с пианино. Сейчас модно учить детей на электронных клавиатурах. Но если вы хотите вырастить профессионального пианиста, электронный инструмент его погубит. У него не сформируется чувство клавиатуры, не разовьется физическая сила пальцев. Когда такой ребенок сядет за настоящий большой рояль, он окажется абсолютно беспомощен. И наши начальники, боюсь, об этих тонкостях даже не догадываются.

Над чем вы сейчас работаете?

Завершил балет «Вишневый сад» для Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко, который написал специально для Дианы Вишневой. На днях прошли премьерные спектакли. Параллельно делаю очень интересный музыкально-драматический спектакль для Юрия Башмета об адмирале Ушакове, где будут задействованы оркестр и драматические актеры. И еще пишу цикл вокальных басен на смешные тексты Влада Маленко — парочку уже написал для Ильдара Абдразакова, нужно закончить еще три-четыре. Приходится работать на несколько фронтов сразу, надо ведь и деньги зарабатывать.

Редакция благодарит Московскую филармонию за помощь в организации съемки. Фотоматериалы из архива композитора, Московской государственной академической филармонии, архива Русского концертного общества и собрания Российского национального музея музыки.

Фрагменты телевизионной программы «V Международный конкурс молодых пианистов Grand Piano Competition. Торжественное открытие» предоставлены телеканалом «Россия-Культура».

Если вам удобнее смотреть на YouTube, то видео здесь.

Александр Чайковский — композитор, пианист, педагог, профессор Московской консерватории и художественный руководитель Московской филармонии — рассказал «Москвич Mag» о том, почему в его профессии нужна наглость, и дал совет, как выжить академическому композитору в мире, где главные конкуренты — Моцарт и Бах. Кому сегодня проще сделать карьеру — исполнителю или композитору? И там и там это на грани возможного. Все зависит от везения и характера. Исполнителю нужно иметь лошадиное здоровье и нервы-канаты, а композитору — адское терпение, волю и железобетонную веру в себя. Главное отличие в том, что исполнителю нужен быстрый успех, конкурсы, премии. Композитор же не должен спешить. Ему необходимо освоить массу жанров, инструментов, стилей, до тонкостей изучить оркестр. Если писать только песни или пьесы для рояля, композитором не станешь. Хотя любой композитор обязан хотя бы сносно играть на фортепиано. Без этого невозможно научиться слушать музыку по нотам, разбирать сложные оркестровые партитуры и, в конце концов, адекватно изобразить собственное сочинение. Современных студентов сильно развратили компьютеры. Композитор набирает ноты в программе, нажимает кнопку, и компьютер ему все воспроизводит. Это удобно, но это дает от силы 50% представления о том, как произведение будет звучать в реальности, в исполнении живого оркестра. Нужно уметь аранжировать, слышать оркестр внутри своей головы. Для этого нужно писать, слушать исполнение, совершать ошибки, исправлять их и снова писать. А где молодому композитору сегодня услышать свой оркестр? Слава богу, в Московской и Петербургской консерваториях мы сохранили традицию дипломных экзаменов с живым оркестром. А в большинстве других вузов студенты сдают дипломы под компьютерную запись. Человек оканчивает консерваторию, ни разу в жизни не поработав со звуком живого оркестра. Потом компьютер играет ему ноты, которые ни один живой инструмент физически извлечь не может, а он даже не подозревает об этом. Любого одаренного музыканта можно выучить на композитора? Играть на рояле научить можно. Сочинять — не знаю, только если к этому есть природная предрасположенность. Впрочем, сочинение музыки — таинственный процесс, и мы, педагоги, регулярно ошибаемся в студентах. Бывает, поступает на первый курс невероятно яркий, самобытный студент, а к третьему курсу у него начинается пробуксовка. К диплому мы понимаем, что то, с чем он к нам пришел в 17 лет, так и осталось его лучшим периодом, а сейчас это крепкий ремесленник и полный ноль в творческом плане. Но бывает и наоборот: поступает вроде серый троечник, еле переползает с курса на курс, а на пятом курсе выдает такой диплом, что у всей комиссии челюсти отпадают. Что-то в человеке сдвинулось, накопилось, и произошел взрыв. Предсказать это невозможно, музыкант — очень странная профессия. Вы долго выбирали между карьерой пианиста и композитора? Все вышло случайно. Я сначала учился как пианист, окончил Центральную музыкальную школу, поступил в консерваторию и о сочинительстве даже не помышлял. Но на третьем курсе у меня заболела рука, и от нечего делать я начал писать музыку. Меня это затянуло, хотя сомневался, мое ли это. Я активно концертировал как пианист, и это был мой основной доход. Только годам к 28 я начал что-то зарабатывать как композитор. Подтолкнули меня две вещи. Во-первых, мой педагог Тихон Николаевич Хренников без устали убеждал, что композиция — мое главное призвание. Он видел, что я сомневаюсь, и направлял меня. Во-вторых, мне банально надоело сидеть за роялем по 6–7 часов в день, как это делают солисты. Мои руки требовали колоссальных ежедневных физических тренировок, у меня не было такой фантастической природной физиологии, как у Дениса Мацуева или Бориса Березовского. Мне приходилось брать измором, количеством часов. Композиция же дала мне свободу: новые задачи можно обдумывать в голове в любое время, не приковывая себя к «черному ящику». Сейчас я очень редко сажусь за инструмент, времени совсем нет. Но когда удается, очень люблю играть Рихарда Вагнера, особенно его оперу «Парсифаль». Или Баха. Большинство композиторов мне понятны с точки зрения технологии, а Бах абсолютно непонятен. Как человек мог так писать — для меня загадка, это что-то неземное. Какими качествами должен обладать современный композитор? Помимо таланта — колоссальным терпением. Как писал Пушкин, «останься тверд, спокоен и угрюм». Тебя будут ругать со всех сторон: для одних ты будешь слишком авангардным, для других — чересчур традиционным и старомодным. На это нельзя обращать внимания. И самое главное, о чем я всегда говорю первокурсникам: поступая в консерваторию, вы конкурируете друг с другом. Но когда вы выходите в мир, вашими конкурентами становятся Бах, Моцарт, Чайковский и Прокофьев. Исполнитель конкурирует с живыми современниками. А композитор бросает вызов пяти векам музыкальной истории: его сочинение в концерте поставят рядом с классикой, и публика будет сравнивать его напрямую с гениями. Если ты к этой адовой конкуренции готов — дерзай. Я помню свой ужас, когда, будучи аспирантом, пришел на концерт, где известный скрипач впервые исполнял мою пьесу. Я открыл программку и увидел: Моцарт, Крейслер, Чайковский… и я. Мне стало физически дурно. Казалось, что это катастрофа и меня сейчас с позором погонят из зала. Все прошло хорошо, публика аплодировала, но именно тогда я осознал меру ответственности за каждый нотный знак, который выпускаю в мир. Любая халтура рано или поздно по тебе ударит. И как выживать академическому композитору? Кто сегодня заказывает симфонии? Почти никто. Крупная симфоническая форма сегодня — это удел чистых энтузиастов. Во все времена симфонии писались по воле сердца. Исключением был разве что Гайдн, который сидел на зарплате у князя Эстерхази и был обязан выдавать материал. Но зато Гайдн сразу имел возможность слушать свои произведения. У меня написано восемь симфоний, и только две из них были созданы на заказ. Остальные шесть я писал просто потому, что не мог не писать. Естественно, не получив за это ни копейки. К этому надо быть готовым: академический композитор пишет в стол и имеет огромные шансы не дожить до исполнения своих лучших вещей. Это трагедия, но такова профессия. С другой стороны, это не дает расслабляться, заставляя оттачивать мастерство. Ваша фамилия вам помогала или мешала? Скорее помогала, потому что она заставляет строже отбирать то, что ты пишешь. Хочется быть не хуже других Чайковских, чтобы им там, на небесах, за меня не было стыдно. Вы уже два десятилетия — художественный руководитель Московской филармонии. В чем сегодня ее главная задача? Главная роль филармонии как институции — образование населения. Если не брать в расчет музыкальные вузы, которых в России совсем немного и в которых учится микроскопический процент молодежи, то музыкальные театры и филармонии остаются единственными заведениями, где люди могут по-настоящему познакомиться с классической, академической, современной или авангардной музыкой. Больше негде. Конечно, есть интернет, но чтобы получить там музыкальное образование, нужно уже иметь какую-то базу, понимать основы. А когда человек впервые приходит в филармонию в 30, 40 или 50 лет и слышит симфонический оркестр или квартет Бетховена — он обалдевает. Неважно, от восторга или с непривычки. С одной стороны, конечно, поздно — лучше бы раньше. С другой — так он хотя бы начнет чуть лучше понимать что-то в этой жизни. От чего зависит репертуар Московской филармонии, какова в нем доля современной музыки? Когда я пришел сюда работать, современной музыки в репертуаре практически не было. Включение любого нового имени в программу автоматически гарантировало падение кассы на 15–20%. Филармонии это было совершенно невыгодно. Но мы начали постепенно приучать публику. Создали фестиваль «Другое пространство» — сначала это был чисто камерный марафон, когда каждый час шла новая программа. Это вызвало огромный интерес. Потом стали рисковать и делать оркестровые концерты современной музыки в зале Чайковского. Нас поддержали дирижеры — Владимир Юровский, Валерий Гергиев, Юрий Башмет. Когда популярный исполнитель сам увлечен новой музыкой, он ведет за собой публику. И посмотрите, что происходит сегодня: наш абонемент «Весь Стравинский» уже третий сезон проходит с абсолютными аншлагами. Даже на самые авангардные сочинения мы собираем 90–95% зала. Двадцать лет назад это показалось бы ненаучной фантастикой. Я много езжу по регионам и вижу, что интерес к серьезной музыке у простой публики сейчас даже выше, чем в советский период. Музыка обладает мощнейшим терапевтическим эффектом. Когда людям тяжело, когда вокруг рушится привычный мир, классика — это то, что позволяет сохранить человеческое в себе. С какого возраста вы советуете приводить детей слушать академическую музыку и с чего начинать? Да с пеленок. Приводить в зал сразу не обязательно, главное, чтобы музыка просто звучала дома. Мое самое раннее детское воспоминание — отец играет на рояле. Я до сих пор помню это детское ощущение восторга. Как потом выяснилось, мне тогда было месяцев семь-восемь. К сожалению, у нас утеряна культура массового детского хорового пения. В отличие, скажем, от католических стран, где прихожанам в церквях раздают тексты псалмов и ноты. Там люди с детства поют в храмах, и для них классическая музыка — это естественная среда, в которую они плавно перетекают. У нас этого нет: в Русской православной церкви хор поет где-то отдельно, прихожане просто молятся и практически не связаны с процессом музицирования. То, за что в свое время боролся Дмитрий Борисович Кабалевский — чтобы в каждой школе были хоры и полноценные уроки музыки, — так и осталось на уровне экспериментов советской эпохи и, к сожалению, заглохло. Заглохло, главным образом, потому, что наши чиновники — и бывшие, и нынешние — сами классическую музыку не любят, не понимают и не осознают, насколько сильно она способна облагораживать характер и душу человека. В СССР школьные хоры и музыкальные школы были массовым явлением, там могли вместе заниматься дети дворников и академиков. Сейчас школы искусств — элитарное образование, доступное в основном детям из обеспеченных семей. Да, музыкальные школы в свое время сильно сократили «за ненадобностью». Особенно в 1990-е годы, когда решили перевести все на коммерческие рельсы. Раньше ведь в каждом небольшом райцентре обязательно была музыкальная школа. А сейчас их закрыли. То же самое произошло с дворцами пионеров, где всегда работали бесплатные кружки и секции. Где-то умные руководители районов стараются это сохранить, а не очень умные отдали знания под магазины и торговые центры. При этом наблюдается такой парадокс: тяга людей к филармоническим концертам сейчас колоссально выросла. Казалось бы, совершенно нелогично, но интуитивно народ хочет слышать академическую музыку. Вы давно преподаете и даже несколько лет занимали пост ректора Санкт-Петербургской консерватории, что собой представляют сегодняшние студенты? Природные таланты никуда не делись, способные ребята рождаются всегда. А вот уровень их подготовки катастрофически упал. Наше поколение и даже те, кто поступал в консерватории в лихие 1990-е годы, были подготовлены в разы сильнее. Тогда еще работала жесткая советская система, заставлявшая педагогов заниматься делом, а не писать бесконечные отчеты. Сегодня преподавателям на первом курсе приходится в прямом смысле ликвидировать безграмотность, учить ребят тому, что раньше они обязаны были проходить в музыкальной школе. Доходит до абсурда: приходит поступать в консерваторию на композиторский факультет очень талантливый парень и не может показать нотную запись, не умеет. Оказывается, сочиняет он, наигрывая на компьютере, который все и записывает, а сам ноты писать не умеет. В консерватории такое раньше представить себе было невозможно. Что нужно изменить стратегически? Направить несколько миллиардов на то, чтобы восстановить закрытые районные музыкальные школы. Но здесь сразу возникнет следующая проблема, которая граничит с катастрофой: у нас нет детского инструментария. На чем учить духовиков? Начинают они на блокфлейтах. Но через пару лет ребенок должен перейти на маленький кларнет, гобой или классическую флейту. А где их взять? Отечественное производство полностью закрыто, а импортные инструменты стоят сумасшедших денег. Раньше у нас худо-бедно делали детские арфы, виолончели, скрипочки на две четверти и три четверти — ведь ребенок физически не может играть на взрослом инструменте. Сейчас все это везут из Китая за огромные деньги. То же самое с пианино. Сейчас модно учить детей на электронных клавиатурах. Но если вы хотите вырастить профессионального пианиста, электронный инструмент его погубит. У него не сформируется чувство клавиатуры, не разовьется физическая сила пальцев. Когда такой ребенок сядет за настоящий большой рояль, он окажется абсолютно беспомощен. И наши начальники, боюсь, об этих тонкостях даже не догадываются. Над чем вы сейчас работаете? Завершил балет «Вишневый сад» для Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко, который написал специально для Дианы Вишневой. На днях прошли премьерные спектакли. Параллельно делаю очень интересный музыкально-драматический спектакль для Юрия Башмета об адмирале Ушакове, где будут задействованы оркестр и драматические актеры. И еще пишу цикл вокальных басен на смешные тексты Влада Маленко — парочку уже написал для Ильдара Абдразакова, нужно закончить еще три-четыре. Приходится работать на несколько фронтов сразу, надо ведь и деньги зарабатывать. Редакция благодарит Московскую филармонию за помощь в организации съемки. Фотоматериалы из архива композитора, Московской государственной академической филармонии, архива Русского концертного общества и собрания Российского национального музея музыки. Фрагменты телевизионной программы «V Международный конкурс молодых пианистов Grand Piano Competition. Торжественное открытие» предоставлены телеканалом «Россия-Культура». Если вам удобнее смотреть на YouTube, то видео здесь.

video Александр Чайковский видео Московская филармония Хранители