«Когда я дирижирую, я абсолютно свободен» — Владимир Спиваков

22.09.2026

8 мин. чтения

Московскому международному Дому музыки на Космодамианской набережной уже больше двадцати лет, и Светлановский зал сегодня звучит великолепно. Но поначалу к его акустике было немало вопросов.

Проблема заключалась в сложной архитектурной форме. В круглом зале распространить живой звук акустических инструментов — задача предельно трудная. Когда Дом музыки только строился, глава турецкой компании Enka Шарык Тара прямо сказал мне: «Владимир, я очень боюсь за акустику». И его опасения были не напрасны. В первые годы играть здесь было тяжелейшим испытанием: оказалось, что в оркестре, сидящем на сцене, первые скрипки практически не слышат, как звучат сидящие неподалеку альты. Мучились почти десять лет. Изменить ситуацию помог случай. Я выступал в Сиэтле вместе с американским дирижером Джерардом Шварцем, который более четверти века руководил местным симфоническим оркестром. Когда я вышел на сцену, то удивился, зал — голая бетонная коробка, как здесь вообще прозвучит инструмент? Однако скрипка зазвучала великолепно. После концерта за ужином я спросил у Шварца, в чем секрет. Он объяснил. Хотя в академическом сообществе вслух об этом говорить не принято, звук в этом зале — достижение акустического инжиниринга. Оказалось, что проект делал высококлассный специалист Джон Пеллоу, пятикратный обладатель премии «Грэмми», известный во всем мире звукоинженер из числа разработчиков интеллектуальной системы переменной акустики Constellation американской компании Meyer Sound. Я, чтобы не забыть фамилию, мысленно окрестил его Иваном Подушкиным (Pellowe — pillow — англ. «подушка». — «Москвич Mag»).

Вернувшись в Москву, я сразу пришел к мэру Сергею Собянину и сказал, что знаю, как спасти акустику Светлановского зала. И назвал имя специалиста. Сергей Семенович согласился. Джон Пеллоу приехал и установил все необходимое оборудование. После завершения работ оркестр заиграл — и музыка зазвучала практически идеально. Когда зал опустел, я сказал Джону: «У меня нет равноценного подарка в благодарность за то, что вы сделали. Но если у вас есть полчаса, я сыграю для вас на скрипке». Он сел в зале, и я играл только для него. А он слушал и утирал слезы.

В Доме музыки сегодня хранится ваша собственная коллекция изобразительного искусства. У вас есть какие-то любимые направления?

Все произведения искусства — больше 240 художественных работ, которые находятся сегодня в этих стенах, — я передал Дому музыки в дар. Никогда не относился к искусству как к инвестиции, покупал только то, на что откликалась моя душа. Многие вещи брал буквально по наитию. Так за многие годы появилась страсть к коллекционированию. Например, редкую старинную икону святых Космы и Дамиана я разыскал в каталоге немецкого аукциона. Сразу подумал, что она непременно должна быть у нас, ведь Дом музыки стоит именно на Космодамианской набережной. Разве это случайное совпадение?

Вы выступали как солист с легендарными дирижерами ХХ века — Бернстайном, Аббадо, Орманди, Маазелем. Почему сами решили встать за пульт?

Юрий Темирканов любил повторять, что настоящими дирижерами становятся только в зрелом возрасте, после пятидесяти. Мой дирижерский дебют с легендарным Чикагским симфоническим оркестром состоялся намного раньше, еще в конце 1970-х годов, когда мне было 35 лет. Меня заранее предупредили, если что-то пойдет не так, моя дирижерская карьера закончится, еще не начавшись. Концерт прошел с огромным успехом, на меня посыпались ангажементы. А потом началась война в Афганистане, и культурные контакты с США на годы были приостановлены.

Думаю, во мне всегда жил дирижер. Когда дирижирую, чувствую себя абсолютно свободным. А когда играю на скрипке, то беспощаден к себе, до сих пор помню допущенные десятилетия назад ошибки. Помню, как в Кливленде великий дирижер Лорин Маазель пригласил меня домой и, услышав о моем желании дирижировать, воскликнул: «Ты с ума сошел, зачем?! Ты так играешь на скрипке!» Но тут же решил проверить, есть ли у меня дирижерская жилка, поставил ноты Моцарта, следом Брамса и попросил продирижировать. И вынес вердикт, что я могу этим заниматься.

Профессия дирижера требует колоссального терпения. Но дирижер — это и железная воля, и огромная любовь. Я серьезно занимался боксом в юности. Этот вид спорта развивает концентрацию, реакцию и, главное, прививает абсолютное бесстрашие перед встречным ударом. Для дирижера это бесценный навык. Оркестр мгновенно сканирует психофизику дирижера, и, если тот слаб или испуган, сотворчество невозможно.

В СССР государство действительно забирало все гонорары у исполнителей?

Американские промоутеры в середине 1970-х годов платили мне за каждый концерт 5 тысяч долларов, по тем временам огромные деньги. А Госконцерт выдавал мне суточными 56 долларов. В том турне было 20 выступлений. Скрипка Страдивари тогда стоила около ста тысяч (теперь — десятки миллионов). Фактически за один гастрольный тур можно было приобрести инструмент великого Страдивари, если бы не «оброк», который забирал Госконцерт.

Кстати, мою самую первую детскую скрипку отец покупал, собирая деньги по всему послевоенному Ленинграду. И выдающийся скрипач Борис Гутников тогда достал свои сбережения и сказал: «Возьмите для Володи. Возвращать ничего не надо». Вот на таких примерах благородства человеческих поступков воспитывалось мое поколение.

Учась в Московской консерватории, я подкопил денег за свои первые концертные выступления и решил подарить рояль интернату Центральной музыкальной школы, где вырос. Но оказалось, что обычный советский гражданин концертный рояль без разрешения высокого начальства купить не может, поэтому пришлось дойти до самого министра культуры СССР Петра Ниловича Демичева. Я косвенно причастен к приобретению для консерватории еще одного рояля — его купил федеральный канцлер Австрии Бруно Крайский, который после моего концерта с Клаудио Аббадо в Вене зашел за кулисы и попросил совета, что подарить Москве, куда он собирался с официальным государственным визитом. Я ему сказал: «Господин канцлер, привезите в подарок рояль Bösendorfer». И этот великолепный инструмент до сих пор звучит в Московской консерватории.

Кстати, Страдивари у меня все же появился в конце 1990-х годов, но инструмент мне не принадлежал, а находился в пожизненном пользовании. Однако после февраля 2022 года пришлось с ним расстаться: британская страховая компания просто отказалась продлевать страховку и расторгла контракт. К счастью, сейчас я играю на изумительном Страдивари из нашей госколлекции. Этот легендарный инструмент когда-то принадлежал Феликсу Юсупову.

Вам часто приходилось использовать свой авторитет, чтобы решить какую-то проблему?

Только когда дело касалось помощи детям или коллегам. Просить за других не только не стыдно, но чаще всего необходимо. Например, какое-то время назад один известный в прошлом бизнесмен положил глаз на исторический особняк музыкальной школы имени Гнесиных, находящийся в самом центре столицы на улице Знаменке. Директор школы Михаил Хохлов позвонил мне буквально в предынфарктном состоянии. Обращаться за помощью к городским властям тогда было бессмысленно. Вскоре на одном из официальных приемов я подошел напрямую к Владимиру Путину: «Владимир Владимирович, у меня очень короткий вопрос. У детей хотят отобрать школу». Вопрос решился незамедлительно.

Для вас благотворительность — естественная потребность?

Да, это у меня от мамы — она, сколько себя помню, всегда всем помогала. Уже более тридцати лет работает наш международный благотворительный фонд, который оказал самую разностороннюю помощь и поддержку, от покупки музыкальных инструментов до хирургических операций, тысячам детей, причем не только в России. У фонда десятки направлений деятельности, и это не только мастер-классы, концерты, конкурсы и фестивали, но и именные стипендии, материальная помощь, поддержка музыкальных школ, социальные программы для детей-сирот и детей с инвалидностью, помощь больницам и финансирование лечения.

Только в 2026 году мы с «Виртуозами» дали благотворительные концерты для подопечных фонда «Дом с маяком» и Марфо-Мариинской обители милосердия, выступали для врачей и пациентов Московского клинического научного центра им. А. С. Логинова и Морозовской детской больницы.

Музыканты Национального филармонического оркестра России регулярно выступают в госпиталях (в том числе имени Н. Н. Бурденко), хосписах, интернатах… Мы помогали детям фонда «БЭЛА» («Буллезный эпидермолиз: лечение и адаптация»), Благотворительному фонду поддержки деятелей искусства «Артист», реабилитационному центру «Дом солдата» в Ереване, собирали средства на мемориальную доску Елене Образцовой и строительство православного храма в Страсбурге, играли для врачей, сражавшихся с эпидемией ковида… Мне кажется важным все то, что мы с коллегами и товарищами делаем от всей души.

Вы трижды выступали в Ватикане…

Да, перед папой Иоанном Павлом II, который прекрасно говорил по-русски. После очередного нашего выступления он подошел ко мне, заговорил о семье, детях. Спросил: «Маэстро, в какой вере растут ваши дети?» Я ответил искренне: крестили мы их в православном храме в Москве, но затем семья долгие годы жила в Испании, наш оркестр «Виртуозы Москвы» находился под патронажем принца Астурийского, ныне короля Филиппа VI. Мои дочки учились в местной школе и органично вошли в католический уклад. Папа внимательно посмотрел мне в глаза, тепло положил руку на плечо и произнес: «Маэстро, христианство — наш общий дом».

Вы часто обращаетесь к произведениям духовной музыки?

Да, вот весной работал над сочинением «Семь последних слов нашего Спасителя на кресте» Гайдна, которое он написал для службы на Страстной неделе. Я провел за этой партитурой три месяца, разыскал уртекст. Гайдн изначально создал инструментальную версию, а затем услышал в Пассау хоровую обработку Йозефа Фриберта. Идея ему понравилась, а ее воплощение — нет. И тогда композитор обратился к барону ван Свитену, который был тонким знатоком музыки и известным либреттистом, и переработал сочинение в ораторию вместе с ним. Мы бережно перевели текст, в концерте его проникновенно читал актер Дмитрий Сердюк. В финале я позволил себе осознанную режиссерскую вольность. Текст ван Свитена был беспросветно мрачен: гибнущий мир, тьма, ужас оставленности. Я почувствовал: сегодня людям больше всего нужна надежда. И в финале зазвучали евангельские слова о любви к ближнему, в зале мягко зажегся свет и открылась проекция иконы. Для меня сцена — это всегда литургия.

Фото: предоставлено пресс-службой

Художественный руководитель Национального филармонического оркестра России Владимир Спиваков готовится к новому сезону — только что прошел фестиваль Дениса Мацуева «Звезды на Байкале», с которого НФОР начал концертный сезон, в октябре стартуют ежегодные фестивали «Владимир Спиваков приглашает…» в Тюмени и Перми и «Москва встречает друзей», предстоят гастроли по России с программой «Я люблю тебя, жизнь!» с оперной дивой Хиблой Герзмавой. В интервью «Москвич Mag» Владимир Спиваков рассказал о спасении акустики Светлановского зала Дома музыки, о подарке австрийского канцлера, разговоре с папой римским и о том, почему настоящему музыканту необходимо мужество. Московскому международному Дому музыки на Космодамианской набережной уже больше двадцати лет, и Светлановский зал сегодня звучит великолепно. Но поначалу к его акустике было немало вопросов. Проблема заключалась в сложной архитектурной форме. В круглом зале распространить живой звук акустических инструментов — задача предельно трудная. Когда Дом музыки только строился, глава турецкой компании Enka Шарык Тара прямо сказал мне: «Владимир, я очень боюсь за акустику». И его опасения были не напрасны. В первые годы играть здесь было тяжелейшим испытанием: оказалось, что в оркестре, сидящем на сцене, первые скрипки практически не слышат, как звучат сидящие неподалеку альты. Мучились почти десять лет. Изменить ситуацию помог случай. Я выступал в Сиэтле вместе с американским дирижером Джерардом Шварцем, который более четверти века руководил местным симфоническим оркестром. Когда я вышел на сцену, то удивился, зал — голая бетонная коробка, как здесь вообще прозвучит инструмент? Однако скрипка зазвучала великолепно. После концерта за ужином я спросил у Шварца, в чем секрет. Он объяснил. Хотя в академическом сообществе вслух об этом говорить не принято, звук в этом зале — достижение акустического инжиниринга. Оказалось, что проект делал высококлассный специалист Джон Пеллоу, пятикратный обладатель премии «Грэмми», известный во всем мире звукоинженер из числа разработчиков интеллектуальной системы переменной акустики Constellation американской компании Meyer Sound. Я, чтобы не забыть фамилию, мысленно окрестил его Иваном Подушкиным (Pellowe — pillow — англ. «подушка». — «Москвич Mag»). Вернувшись в Москву, я сразу пришел к мэру Сергею Собянину и сказал, что знаю, как спасти акустику Светлановского зала. И назвал имя специалиста. Сергей Семенович согласился. Джон Пеллоу приехал и установил все необходимое оборудование. После завершения работ оркестр заиграл — и музыка зазвучала практически идеально. Когда зал опустел, я сказал Джону: «У меня нет равноценного подарка в благодарность за то, что вы сделали. Но если у вас есть полчаса, я сыграю для вас на скрипке». Он сел в зале, и я играл только для него. А он слушал и утирал слезы. В Доме музыки сегодня хранится ваша собственная коллекция изобразительного искусства. У вас есть какие-то любимые направления? Все произведения искусства — больше 240 художественных работ, которые находятся сегодня в этих стенах, — я передал Дому музыки в дар. Никогда не относился к искусству как к инвестиции, покупал только то, на что откликалась моя душа. Многие вещи брал буквально по наитию. Так за многие годы появилась страсть к коллекционированию. Например, редкую старинную икону святых Космы и Дамиана я разыскал в каталоге немецкого аукциона. Сразу подумал, что она непременно должна быть у нас, ведь Дом музыки стоит именно на Космодамианской набережной. Разве это случайное совпадение? Вы выступали как солист с легендарными дирижерами ХХ века — Бернстайном, Аббадо, Орманди, Маазелем. Почему сами решили встать за пульт? Юрий Темирканов любил повторять, что настоящими дирижерами становятся только в зрелом возрасте, после пятидесяти. Мой дирижерский дебют с легендарным Чикагским симфоническим оркестром состоялся намного раньше, еще в конце 1970-х годов, когда мне было 35 лет. Меня заранее предупредили, если что-то пойдет не так, моя дирижерская карьера закончится, еще не начавшись. Концерт прошел с огромным успехом, на меня посыпались ангажементы. А потом началась война в Афганистане, и культурные контакты с США на годы были приостановлены. Думаю, во мне всегда жил дирижер. Когда дирижирую, чувствую себя абсолютно свободным. А когда играю на скрипке, то беспощаден к себе, до сих пор помню допущенные десятилетия назад ошибки. Помню, как в Кливленде великий дирижер Лорин Маазель пригласил меня домой и, услышав о моем желании дирижировать, воскликнул: «Ты с ума сошел, зачем?! Ты так играешь на скрипке!» Но тут же решил проверить, есть ли у меня дирижерская жилка, поставил ноты Моцарта, следом Брамса и попросил продирижировать. И вынес вердикт, что я могу этим заниматься. Профессия дирижера требует колоссального терпения. Но дирижер — это и железная воля, и огромная любовь. Я серьезно занимался боксом в юности. Этот вид спорта развивает концентрацию, реакцию и, главное, прививает абсолютное бесстрашие перед встречным ударом. Для дирижера это бесценный навык. Оркестр мгновенно сканирует психофизику дирижера, и, если тот слаб или испуган, сотворчество невозможно. В СССР государство действительно забирало все гонорары у исполнителей? Американские промоутеры в середине 1970-х годов платили мне за каждый концерт 5 тысяч долларов, по тем временам огромные деньги. А Госконцерт выдавал мне суточными 56 долларов. В том турне было 20 выступлений. Скрипка Страдивари тогда стоила около ста тысяч (теперь — десятки миллионов). Фактически за один гастрольный тур можно было приобрести инструмент великого Страдивари, если бы не «оброк», который забирал Госконцерт. Кстати, мою самую первую детскую скрипку отец покупал, собирая деньги по всему послевоенному Ленинграду. И выдающийся скрипач Борис Гутников тогда достал свои сбережения и сказал: «Возьмите для Володи. Возвращать ничего не надо». Вот на таких примерах благородства человеческих поступков воспитывалось мое поколение. Учась в Московской консерватории, я подкопил денег за свои первые концертные выступления и решил подарить рояль интернату Центральной музыкальной школы, где вырос. Но оказалось, что обычный советский гражданин концертный рояль без разрешения высокого начальства купить не может, поэтому пришлось дойти до самого министра культуры СССР Петра Ниловича Демичева. Я косвенно причастен к приобретению для консерватории еще одного рояля — его купил федеральный канцлер Австрии Бруно Крайский, который после моего концерта с Клаудио Аббадо в Вене зашел за кулисы и попросил совета, что подарить Москве, куда он собирался с официальным государственным визитом. Я ему сказал: «Господин канцлер, привезите в подарок рояль Bösendorfer». И этот великолепный инструмент до сих пор звучит в Московской консерватории. Кстати, Страдивари у меня все же появился в конце 1990-х годов, но инструмент мне не принадлежал, а находился в пожизненном пользовании. Однако после февраля 2022 года пришлось с ним расстаться: британская страховая компания просто отказалась продлевать страховку и расторгла контракт. К счастью, сейчас я играю на изумительном Страдивари из нашей госколлекции. Этот легендарный инструмент когда-то принадлежал Феликсу Юсупову. Вам часто приходилось использовать свой авторитет, чтобы решить какую-то проблему? Только когда дело касалось помощи детям или коллегам. Просить за других не только не стыдно, но чаще всего необходимо. Например, какое-то время назад один известный в прошлом бизнесмен положил глаз на исторический особняк музыкальной школы имени Гнесиных, находящийся в самом центре столицы на улице Знаменке. Директор школы Михаил Хохлов позвонил мне буквально в предынфарктном состоянии. Обращаться за помощью к городским властям тогда было бессмысленно. Вскоре на одном из официальных приемов я подошел напрямую к Владимиру Путину: «Владимир Владимирович, у меня очень короткий вопрос. У детей хотят отобрать школу». Вопрос решился незамедлительно. Для вас благотворительность — естественная потребность? Да, это у меня от мамы — она, сколько себя помню, всегда всем помогала. Уже более тридцати лет работает наш международный благотворительный фонд, который оказал самую разностороннюю помощь и поддержку, от покупки музыкальных инструментов до хирургических операций, тысячам детей, причем не только в России. У фонда десятки направлений деятельности, и это не только мастер-классы, концерты, конкурсы и фестивали, но и именные стипендии, материальная помощь, поддержка музыкальных школ, социальные программы для детей-сирот и детей с инвалидностью, помощь больницам и финансирование лечения. Только в 2026 году мы с «Виртуозами» дали благотворительные концерты для подопечных фонда «Дом с маяком» и Марфо-Мариинской обители милосердия, выступали для врачей и пациентов Московского клинического научного центра им. А. С. Логинова и Морозовской детской больницы. Музыканты Национального филармонического оркестра России регулярно выступают в госпиталях (в том числе имени Н. Н. Бурденко), хосписах, интернатах… Мы помогали детям фонда «БЭЛА» («Буллезный эпидермолиз: лечение и адаптация»), Благотворительному фонду поддержки деятелей искусства «Артист», реабилитационному центру «Дом солдата» в Ереване, собирали средства на мемориальную доску Елене Образцовой и строительство православного храма в Страсбурге, играли для врачей, сражавшихся с эпидемией ковида... Мне кажется важным все то, что мы с коллегами и товарищами делаем от всей души. Вы трижды выступали в Ватикане… Да, перед папой Иоанном Павлом II, который прекрасно говорил по-русски. После очередного нашего выступления он подошел ко мне, заговорил о семье, детях. Спросил: «Маэстро, в какой вере растут ваши дети?» Я ответил искренне: крестили мы их в православном храме в Москве, но затем семья долгие годы жила в Испании, наш оркестр «Виртуозы Москвы» находился под патронажем принца Астурийского, ныне короля Филиппа VI. Мои дочки учились в местной школе и органично вошли в католический уклад. Папа внимательно посмотрел мне в глаза, тепло положил руку на плечо и произнес: «Маэстро, христианство — наш общий дом». Вы часто обращаетесь к произведениям духовной музыки? Да, вот весной работал над сочинением «Семь последних слов нашего Спасителя на кресте» Гайдна, которое он написал для службы на Страстной неделе. Я провел за этой партитурой три месяца, разыскал уртекст. Гайдн изначально создал инструментальную версию, а затем услышал в Пассау хоровую обработку Йозефа Фриберта. Идея ему понравилась, а ее воплощение — нет. И тогда композитор обратился к барону ван Свитену, который был тонким знатоком музыки и известным либреттистом, и переработал сочинение в ораторию вместе с ним. Мы бережно перевели текст, в концерте его проникновенно читал актер Дмитрий Сердюк. В финале я позволил себе осознанную режиссерскую вольность. Текст ван Свитена был беспросветно мрачен: гибнущий мир, тьма, ужас оставленности. Я почувствовал: сегодня людям больше всего нужна надежда. И в финале зазвучали евангельские слова о любви к ближнему, в зале мягко зажегся свет и открылась проекция иконы. Для меня сцена — это всегда литургия. Фото: предоставлено пресс-службой

Владимир Спиваков