«Между Большим театром и коровником» — фрагмент из книги «Капоте в СССР»

В издательстве «Найди лесоруба» вышла книга «Капоте в СССР: подлинная история одного путешествия» писателя Дениса Захарова, приуроченная к 70-летию первого визита Трумена Капоте в Страну Советов. На изучение малоизвестного биографического эпизода из жизни классика американской литературы ушло двенадцать лет, и теперь книга в 650 страниц, с двумя сотнями уникальных фотографий доступна читателям. Зимой 1955–1956 годов будущий автор «Завтрака у Тиффани» и «Хладнокровного убийства» приехал за «железный занавес» вместе с гастрольной труппой оперы «Порги и Бесс». Об этой поездке Капоте написал ироничный репортаж «Музы слышны», но многое изменил, а о московской части путешествия и вовсе умолчал. Захаров, которого биограф Капоте Джеральд Кларк назвал «Шерлоком Холмсом литературных детективов», восстановил события по архивам, дневникам и свидетельствам потомков участников гастролей — включая тех, кто, как выяснилось, сопровождал американцев по линии спецслужб. Публикуем фрагмент московской главы: Майя Плисецкая в «Лебедином озере», Галина Уланова в «Ромео и Джульетте» и поездка в образцовый колхоз имени Сталина. Трумен Капоте: между Большим театром и коровником 11 января 1956 года Кремль дал о себе знать — внезапно и без предупреждения. На второй спектакль «Порги и Бесс» прибыли восемь советских руководителей во главе с председателем Совета Министров Николаем Булганиным. Вместе с ним в зале находились Л. М. Каганович, Г. М. Маленков, А. И. Микоян, В. М. Молотов, М. Г. Первухин, М. А. Суслов, Д. Т. Шепилов и Н. С. Хрущев[1]. Центральные партии исполняли Лесли Скотт (Порги) и Марта Флауэрс (Бесс). Ее трактовку главной героини советские критики сочли резкой и угловатой. «У Марты Флауэрс Бесс — женщина, прошедшая тяжелый путь, оставивший на ее внешности следы грубости и чувственности. Это натура страстная и неуравновешенная»[2]. В тот вечер, когда в директорской ложе Театра имени Станиславского и Немировича-Данченко неожиданно появились советские руководители, чтобы посмотреть американский спектакль, Трумен Капоте наслаждался мастерством Майи Плисецкой в Большом театре. Зал был набит до отказа. Капоте, оглядывая публику, отмечал «луноликих девушек с заплетенными косами, серьезных, чуть близоруких молодых людей, сильно надушенных пожилых дам и бритоголовых армейских офицеров». Все эти лица, писал он, словно одновременно вспыхнули ожиданием чего-то необыкновенного[3]. Когда Майя наконец появилась — белый призрак, взмывающий в плавных дугообразных движениях под сводами сцены, — театр захлестнула волна аплодисментов. Публика встречала не просто танцовщицу, а явление нравственного, почти духовного порядка. Капоте признавался, что никогда прежде не слышал подобной овации. «Ее руки — невероятные, совершенно неправдоподобные — были словно тонкие гибкие прутья на шарнирах; длинные ноги, сходящиеся к паре шелковых пуантов, казалось, парили чуть выше самой реальности. Лебединая шея и маленькая царственная головка неведомых кровей (цыганские предки?), — были словно созданы для ее чудесного искусства»[4]. Корреспондент итальянской La Stampa Альфредо Тодиско, тоже прорвавшийся на балет с Плисецкой, встретив в антракте Трумена, риторически спросил: — Ну разве она не божественна?[5] Капоте с ним согласился. В финале па-де-де Черного лебедя зал повскакивал с мест — как стадион в момент победного удара. Плакали все (и мужчины тоже): военные, девушки с зимними букетами. Цветы летели к сцене и рассыпа́лись на лету. Трумен поднял несколько лепестков и вложил их в программку. Программку он сохранил. Много лет спустя, случайно наткнувшись на нее, нашел внутри хрупкие остатки тех самых цветов для Майи — и вспомнил московский вечер и ту почти религиозную преданность, с которой публика встречала Плисецкую. Спустя два дня Капоте вновь оказался в Большом театре. Ради этого спектакля он даже отложил свой отъезд из Москвы до 17 января. Теперь объектом его внимания стала Галина Уланова в «Ромео и Джульетте» в постановке Леонида Лавровского. Ее партнером в тот вечер был Юрий Жданов. О балерине рассказывали истории, которые в иной среде показались бы легендой. Говорили, что однажды она в шутку попросила известного литературоведа Виктора Мануйлова «погадать» ей по руке. Тот сперва отказывался: успех балерины был слишком очевиден, чтобы искать его в линиях ладони. Но, взглянув на протянутую руку, неожиданно изменился в лице: по его словам, на ладони не было ни следов славы, ни прожитых триумфов, а линия жизни обрывалась на отметке семнадцати лет. Позднее, узнав, что в те дни Уланова работала над партией Жизели — героини, умирающей в семнадцать, — он произнес: «На вашей ладони — судьба Жизели»[6]. История эта, подлинная или нет, точно передавала впечатление современников: Уланова не играла роль — она проживала ее, растворяясь в судьбе героини. В те же недели на Западе начинался прокат киноверсии «Ромео и Джульетты» — экранизации постановки Большого театра, о которой восторженно писали британские и американские газеты. Уланову представляли как главную звезду советской сцены. Сообщалось даже, что за три-четыре выступления в месяц она получает около 7 тысяч рублей — больше, чем дирижер Большого театра, чей оклад составлял 5 тысяч[7]. Эти числа должны были наглядно подтверждать ее статус. Капоте же оказался в ином положении: ему не нужно было довольствоваться пленкой. Он видел ту самую Джульетту — живую, на сцене, в том же составе, что и в нашумевшей картине. И ради этого стоило задержаться в Москве. Советская кинохроника зафиксировала его присутствие в театре — в документальном фильме «Американские артисты в Москве» камера скользит по залу, и в этом мимолетном кадре можно различить голову Трумена Капоте среди зрителей партера. Его опознал и Альфред Рибер — молодой американский историк, приехавший в Москву с супругой Эдит по линии академического обмена. Пара жила в гостинице «Националь» и, в отличие от большинства организованных туристов, предпочитала передвигаться по городу самостоятельно, посещая музеи и театры без постоянного сопровождения гида. По воспоминаниям Альфреда, Капоте сидел перед ним. Рибер узнал его и обменялся несколькими репликами. Он поинтересовался, как проходят его дни в столице. — Смотрели на жмуриков, — ответил Трумен. Рибер кивнул: они с женой и сами недавно стояли в очереди в мавзолей. В память врезалась женщина в траурном платке: она рыдала, почти рвала на себе волосы, проходя вдоль стеклянных гробниц двух вождей[8]. Поговорить дольше им не позволило время. Свет в зале начал гаснуть. Дирижер Юрий Файер взмахнул палочкой — и зазвучала знаменитая увертюра Прокофьева. Об Улановой Капоте так ничего и не написал — во всяком случае, отдельного текста о ней не появилось, в отличие от Майи Плисецкой, которой он посвятил короткий очерк для американского Vogue. Судя по свидетельству брата балерины, Плисецкая об этой публикации никогда не слышала[9]. Секретарь труппы Нэнси Райан записала в дневнике кратко: «Прекрасное, чистое представление, которое я по достоинству оценила лишь после двух обжигающих чашек чая в антракте. Леонард Лайонс уложил меня в постель совершенно разбитой. Проспала девять часов». Нэнси можно понять: утром 13 января она отправилась «с мальчиками» на экскурсию в подмосковный колхоз имени Сталина. Январская Москва лежала под снегом. В восемь утра, когда над городом только занимался рассвет и большие красные звезды еще горели в темном небе над Кремлем, автобус взял курс на юго-восток. Переводчик Александра Афонина предупредила, что дорога займет почти три часа. Трумен дремал на заднем сиденье, закутавшись в свитер, намотанный поверх пальто. Нэнси сидела рядом и смотрела в окно на заснеженные поля и деревни. На узких дорогах ЗИС-127 замедлял ход, пропуская конные сани. Бродвейский колумнист Лайонс привычно что-то записывал в блокнот. От него ждали очередной репортаж из России, и он уже предвкушал необычное путешествие, которому можно будет отвести целую колонку. Примерно в семидесяти пяти километрах от Москвы, в Виноградовском районе Подмосковья (ныне окрестности Воскресенска), среди луговых пойм Москвы-реки располагался колхоз имени Сталина — одно из образцовых хозяйств Московской области. Его председателем был Василий Федорович Люкшин, родившийся в 1897 году в многодетной крестьянской семье. Он воевал в Первую мировую, в 1918-м добровольцем вступил в Красную армию, а к тому времени, когда в округе начали создавать колхозы, уже стал одним из тех, кому местные доверяли безоговорочно. Его и избрали председателем. <…> Автобусы остановились у правления в селе Фаустово. Американцев провели в контору — просторную комнату с длинным столом, покрытым темно-бордовым сукном. На стенах висели портреты Ворошилова, Хрущева и Молотова, производственные графики и почетные грамоты в рамках под стеклом. В углу в кадке рос банан — неожиданная деталь для подмосковной зимы. Нэнси отметила его в дневнике отдельно. Люкшин встретил гостей радушно. Морщинистое, истощенное лицо, улыбка с золотыми зубами — он был явно горд и рад показать хозяйство. Невысокая расторопная бухгалтерша в углу уже держала наготове толстую картонную папку со статистикой. Переводчица Александра Афонина то и дело сбивалась: называла колхозников крестьянами и тут же поправляла себя[10]. Лайонс записывал цифры. Капоте молчал и разглядывал комнату. Коровник оказался самым большим из всех, что Трумену доводилось видеть, шумным, теплым, пропахшим сеном и навозом. Позднее, уже по возвращении, он скажет в интервью, что увиденное напомнило ему «уютную семейную ферму американского Среднего Запада»[11]. Колхозницы в телогрейках сбились в сторонке, смотрели на американцев с любопытством и улыбались. Специалист по искусственному осеменению стоял в белом халате — Нэнси забросала его вопросами, и Трумен вместе с ребятами из труппы «Порги и Бесс» беззлобно над ней подшучивали. Нэнси не смущалась. Потом зашли в церковь. Капоте спросил у председателя, действует ли она. — Разумеется, — ответил Люкшин. — Используется как склад. На этом осмотр закончился. Василий Федорович собрал одиннадцать гостей и объявил, что все едут к нему домой на ужин. Возражений он не слушал. — Успеете вы в Большой театр. Дом председателя оказался аккуратным деревянным строением неподалеку. Семья держалась в стороне — завороженно и мóлча. На столе появились тушеный в сметане кролик, рис, черный хлеб, селедка, маринованные помидоры. И немедленно — коньяк, водка, вино. Тосты начались с первых же минут: за мир, за дружбу, за взаимопонимание между народами. — Советский народ хочет мира и дружбы, — говорил Люкшин. — Ваш президент должен говорить своим людям, что мы хотим только мира[12]. Лайонс спокойно парировал: наш президент именно это и говорит, только советские газеты об этом не рассказывают. Люкшин осушал каждый стакан залпом. Затем привел жену, объявил, что та не пьет. Однако она выпила полный стакан водки и широко улыбнулась. Пили за дружбу. Пели «Эй, ухнем» и «Боевой гимн республики», раскачиваясь и держась за руки[13]. Лайонс произнес последний тост — за супругу председателя, с надеждой, что, когда руководители двух стран в следующий раз встретятся в залах государственных приемов, они найдут там ту же теплоту, что была обнаружена в этом простом крестьянском доме. Нэнси записала коротко: «После ужина у Люкшина я почти ничего не помню». Она проспала большую часть обратной дороги. В автобусе Трумен дремал и видел сквозь полусон, как мелькают заснеженные поля и огни подмосковных деревень. Колхоз оставался позади — с его портретами вождей, расторопной бухгалтершей, золотозубой улыбкой Люкшина и тостами, которым не было конца. Ровно через год Люкшин получит золотую звезду Героя Социалистического Труда; десятилетия спустя в Воскресенске поставят его бюст на Аллее Героев. Ордена, грамоты, официальная бронза. Василий Федорович Люкшин умер 24 мая 1988 года — успев застать Перестройку, но не дожив до того дня, когда страна, которой он служил всю жизнь, перестала существовать. Для иностранных гостей он навсегда остался гостеприимным хозяином подмосковного дома, где пили за дружбу и никак не могли расстаться. Фото: сгенерировано в NanoBanana, Сэм Казаков, Lawrence and Lee Theatre Research Institute, Ohio State University _________________________________________________________ [1] Второй спектакль американской труппы «Эвримен Опера» // Правда. 12 января 1956. С.1. [2] Конен В. «Порги и Бесс». Спектакль американской труппы «Эвримен опера» // Советская музыка. № 3. 1956. С. 121. [3] Capote Truman. A Two-Headed Calf. Plisetskaya // Vogue. April 1, 1964. P. 169. (Перевод Алёны Хохловой.) [4] Там же. [5] Дневник Нэнси Райан. Запись от 12 января 1956 г. Рукопись. Частное собрание семьи Бриен. [6] По рассказам отца автора Владимира Захарова, близко общавшегося с В. А. Мануйловым долгие годы. [7] Schwartz Harry. New York Times; New York, N.Y., 08 Nov 1955: 3. [8] Рибер Альфред. Письмо автору. 11 сентября 2015. [9] Плисецкий Азарий. Из личной беседы с автором. 2018. [10] Дневник Нэнси Райан. Запись от 15 января 1956 г. Там же. [11] Nossiter Bernard. Author Capote Finds Russia Drab, it’s plays ‘Dreadful’ and art ‘Corny’ // The Washington Post. Feb. 26, 1956. P. 6A. (Перевод Алёны Хохловой.) [12] Lyons Leonard. The Lyons Den // The Montgomery Advertiser. Jan. 25, 1956. P. 4. (Перевод Дарьи Зайцевой.) [13] Там же.