Московская династия: Вишневские

Основатель династии Вишневских, отставной штабс-капитан, дворянин Феликс Ксаверьевич Вишневский, был известен в Москве второй половины XIX века как фотограф и создатель едва ли не первой в городе фабрики художественной бронзы. О прошлом и настоящем этого рода потомственной московской интеллигенции, вобравшего в себя пионеров фотографии, бронзолитейщиков, электротехников, архитекторов, художников, коллекционеров, дилеров антиквариата, рантье и музыкантов, «Москвич Mag» рассказал прапраправнук Феликса Ксаверьевича Степан Вишневский. «Искусство, коллекционирование и торговля антиквариатом в нашей семье — занятие наследственное. Мои предки, выходцы с территории современной Польши дворяне Вишневские, занимались этим с середины XIX века, когда перестали быть военными и переехали жить в Москву. В 1850-х годах мой прапрапрадед Феликс Ксаверьевич оставил военную службу и обосновался в Москве, где в районе Кузнецкого моста открыл одно из первых в городе фотоателье, которое очень быстро стало пользоваться успехом — к прапрапрадеду приходили фотографироваться многие знаменитые москвичи той эпохи. По тем временам это был ультрасовременный бизнес, сродни IT-стартапу в начале 2010-х. В 1877-м Феликс Ксаверьевич решил масштабировать дело — построил несохранившийся фотопавильон в Старогазетном переулке (так тогда назывался нынешний Камергерский), недалеко от угла с Тверской, и одновременно получил разрешение на открытие “гальванопластического заведения” в Рогожской части города — с этого началась фабрика “Художественная бронза и церковная утварь” Вишневских. Видимо, поначалу он не отказывался ни от каких заказов, даже мелких: починка и лужение самоваров, никелировка ламп, охотничьих ружей, серебрение женских браслетов. Но со временем дело росло и масштабировалось, набирало репутацию и клиентскую базу. Вскоре “заведение” Ф. К. Вишневского стало полноценной фабрикой, цех которой расположился на Ольховской улице (дом №4–6) в нынешнем Басманном районе, в доме купцов Карзинкиных. Фабрика отливала разные бронзовые изделия, как серийные, так и по частным заказам. В 1892-м фабрика получила золотую медаль Императорского технического общества, а в следующем году началось сотрудничество Феликса Вишневского с архитектором Францем (впоследствии Федором) Шехтелем: по заказу Шехтеля фабрика выполнила отливку осветительных приборов в неоготическом стиле для особняка Зинаиды Морозовой, жены Саввы Морозова, на Спиридоновке. После этого заказа фабрика стала основным изготовителем интерьерной бронзы для всех частных особняков, построенных Шехтелем. Кроме Шехтеля у Вишневских было много других знаковых заказчиков: в 1897 году они отлили по проекту скульптора Шервуда памятник хирургу, почетному гражданину Москвы Н. И. Пирогову, установленный у здания университетской клиники на Большой Пироговской улице. На оборотной стороне постамента памятника сохранилась надпись: “Проект[ировал] и лепил В. Шервуд, отливал Ф. Вишневский. 1897 год”. Но к моменту установки памятника моего прапрапрадеда уже не было в живых. В последние годы жизни помимо руководства семейным предприятием он был действительным членом Московского отделения Русского технического общества, членом Московского архитектурного общества, основал Общество друзей Румянцевского музея и был избран председателем Московского художественного общества. Еще с 1889 года Феликсу Ксаверьевичу стал помогать в делах его старший сын, мой прапрадед Евгений Феликсович Вишневский (1865–1923). Жена Евгения Феликсовича, моя прапрабабушка Вера Константиновна, происходила из купеческой семьи Бутюгиных, ее отец был купцом и промышленником, владельцем шерстоткацких фабрик в Московской губернии. После смерти Феликса Ксаверьевича его бронзолитейную фабрику унаследовали и продолжили дело сыновья. Управляющим стал Феликс Феликсович Вишневский. Другой сын, Лев Феликсович, заведовал всем делопроизводством, а мой прапрадед Евгений Феликсович — художественной частью. Одновременно Вишневские увлекались коллекционированием — собирали живопись и графику, антиквариат, редкие и старинные золотые и серебряные монеты. Фабрика Вишневских отливала осветительные электроприборы из бронзы в ультрамодном тогда стиле модерн: люстры, канделябры, торшеры, бра; кабинетную скульптуру, каминные часы и письменные приборы по прототипам конца XVIII — начала XIX века; церковную утварь, подсвечники, иконостасы и царские врата, кресты и престолы для церквей; выполняла отливку статуй и надгробных памятников по индивидуальным заказам. В 1900 году на Всемирной выставке в Париже их изделия получили золотую медаль. К сожалению, в моей нынешней коллекции не сохранилось предметов, отлитых на фабрике, но они довольно часто попадаются на антикварном рынке — недавно я видел бронзовые канделябры на антикварном салоне, а друзья периодически присылают мне фотографии этих вещей со штемпелем. Фабрика Вишневских процветала, но, как говорится, все изменила революция. После 1917 года мои прапрадед и его сын, мой прадед Феликс Евгеньевич (в тот момент еще подросток), остались в России и сотрудничали с новой властью. В 1920-е они работали экспертами в комиссии по культурным ценностям, которой руководила жена Льва Троцкого Наталья Седова. В комиссию поступали художественные ценности и ювелирные изделия, которые изымались у представителей старой аристократии и буржуазии; церковная утварь и оклады икон, которые после изъятия церковных ценностей в 1922 году свозились со всей страны в Москву; и они занимались изучением и отбором — что должно быть передано в музеи, что может быть продано за границу, что может пойти на переплавку. Возможно, так как они сотрудничали в комиссии, которую возглавляла жена Троцкого, который в 1920-е годы еще был в силе, она покровительствовала моим предкам. Удивительно, но вплоть до 1928 года бронзолитейная фабрика формально еще не была у них отобрана и национализирована, хотя и не действовала, а их обширная коллекция не была изъята, как у других коллекционеров во время обысков и реквизиций времен Гражданской войны и “военного коммунизма”. В 1923 году скоропостижно от инфаркта умер мой прапрадед, и его коллекция антиквариата и монет досталась прадеду, который продолжил работать в комиссии по ценностям. А после падения Троцкого в 1927 году фабрика была окончательно экспроприирована, коллекция изъята, прадед был арестован и в 1928-м сослан в Кострому. Прадеда в течение его жизни арестовывали несколько раз: впервые в 1920-х годах, еще будучи экспертом комиссии Наркомпроса, он просидел в советской тюрьме около полугода по какому-то обвинению, а в последний раз его хотели арестовать уже в преклонном возрасте, перед самым созданием музея Тропинина в 1969-м. В тот момент было какое-то уголовное дело вокруг комиссионных магазинов, с которыми прадед вел различные дела, и он чуть не пошел по этому делу одним из обвиняемых. До ареста и ссылки у моего прадеда была уникальная коллекция золотых монет, в том числе античных, собранных прапрадедом. Сейчас она находится в Государственном историческом музее и вроде как была передана туда добровольно, но я не очень верю в эту добровольность. Свою коллекцию живописи, графики, антиквариата и старинной мебели прадед собрал уже в 1940–1960-е годы, в основном уже после своего возвращения в Москву из лагерей и ссылок после смерти Сталина. Воссоздавать коллекцию прадед начал еще в ссылке в Костроме, где почти десять лет проработал научным сотрудником местного краеведческого музея. Параллельно с работой в музее прадед, как сказали бы в советское время, занимался спекуляцией предметами искусства и старины — в Костроме у него появилось много друзей, у которых он что-то покупал, которым он что-то перепродавал; сохранил он и обширные контакты в среде подпольных антиквариев и коллекционеров Москвы и других городов СССР. Прадед был очень предприимчивым и энергичным человеком, хорошим коммерсантом, умел зарабатывать и правильно вкладывать заработанное — это было у него в крови. Он сам никогда не жил богато и, что называется, на широкую ногу, но коллекцию сколотил именно таким образом. Мой дед Евгений Феликсович Вишневский родился в 1928 году и все детство и юность провел без отца, фактически его воспитывала бабушка. Можно сказать, что он “рос на улице”. На нем преемственность поколений была прервана. Дед окончил институт транспорта, всю жизнь работал в НИИ по инженерной теме, у него были жена и двое сыновей. Никаким искусством в течение жизни он не занимался и не увлекался. Но уже мой отец вернулся в эту сферу, потому что во многом сформировался под влиянием своего деда, который к тому времени уже вернулся в Москву после ссылки и заключения. После смерти прадеда в 1978 году деду и отцу досталась его обширная коллекция, большую часть которой мой отец распродал в 1990–2000-х годах. Фактически в тот период наша семья жила на эти средства. А уже я, мои братья и сестра пошли по художественно-артистической стезе, во многом по наставлению наших отца и матери. Мой отец был очень творческим человеком, моя мать тоже — консерваторский музыкант, флейтистка; поэтому оба моих брата и сестра тоже профессионально играют на музыкальных инструментах: один мой брат, Федор Вишневский — кларнетист и саксофонист, другой брат, Иван — кларнетист, а сестра Нина профессионально играет на флейте, хотя окончила Историко-архивный институт РГГУ, специализируется на французских архивах, недавно защитила диплом по этой теме. Они создали довольно успешный ансамбль, который так и называется — “Ансамбль Вишневских”, в нем играют оба брата, сестра и другие музыканты. Жизнь моих деда и отца была весьма обыденной — мало чем отличалась от жизни других образованных людей в СССР. После смерти прадеда в 1978-м этот флигель, изначально принадлежавший купцам Петуховым, а также часть прадедовской коллекции достались по наследству сначала деду, а после его смерти — моему отцу. Примерно с 1982 года все три поколения нашей семьи жили тут. Коллекция прадеда и этот дом достались деду, когда он был уже немолодым человеком. Он переехал в этот дом, жил здесь с моим отцом и хранил коллекцию, практически ничего не продавал — большинство вещей было спрятано. Я тоже рос в этом доме и, с одной стороны, помню, что он был гораздо богаче, чем сейчас — тут находилась коллекция прадеда. На стенах висели картины: “Свежий ветер” Исаака Левитана (сейчас она в чьем-то частном собрании), Якопо Понтормо и других ренессансных мастеров XVI–XVII веков; было много дворцовой антикварной мебели. Основную часть своей коллекции мой прадед передал в открывшийся по соседству Музей Василия Тропинина и московских художников его времени, а какие-то вещи оставил себе. С другой стороны, в 1980–1990-х годах жизнь в стенах этого флигеля была по-советски достаточно убогой — обшарпанная мебель, стенки из ДСП и тому подобное. Мой отец был резчиком по кости и реставратором мебели — эту специальность он получил во многом под влиянием своего деда. Он довольно много реставрировал антикварную мебель по частным и государственным заказам, в том числе, например, обстановку усадьбы Останкино. Но потом, когда у него появилась семья, и с 1992 года, когда родился я, отец уже фактически постоянно не работал. Периодически он брал какие-то заказы на реставрацию, занимался тем и сем. В 1990-е годы отец начал постепенно распродавать коллекцию и вести жизнь рантье, хотя и до этого какой-то круговорот произведений из коллекции прадеда происходил, например, в 1980-е и 1990-е мои дед с отцом дружили с художником Ильей Глазуновым, периодически обменивали у него какие-то произведения искусства на автомобили и разные другие современные материальные блага. А имидж семьи Вишневских, который есть в Москве сейчас, без лишней скромности, существует благодаря мне. Когда-то я осознал, что наша семейная история и этот дом — хороший стартовый капитал, который можно развить, сформировав личный бренд, который позволяет занимать определенную социальную ступень в современном российском обществе. Поэтому строгий дворянско-буржуазный имидж нашей семьи не просто образ советско-постсоветской интеллигенции с Левитаном на стене, а именно персонифицированный бренд нашей семьи — это непосредственно моя инициатива, вслед за которой подтягиваются мои братья и сестры. Нынешняя атмосфера в нашем доме, где мы сейчас находимся, тоже была создана мной практически с нуля — я выступал и дизайнером интерьеров, и декоратором. До реставрации тут не было практически ничего, все находилось в плачевном состоянии. От коллекции прадеда оставались разве что комод и немного бронзы. Подавляющее большинство окружающих вещей — картины, гарнитуры и другой реквизит — купил уже я специально для дома, так же как и для нашего семейного загородного дома. Все это — результат моего стремления к красоте и эстетически выдержанному образу жизни. Мой отец жил и распродавал собранное и накопленное прадедом, на что содержал семью. В свою очередь мне, чтобы как-то монетизировать наше материальное и нематериальное семейное наследие, пришлось немало потрудиться. Этот дом, который сейчас сдается под разные мероприятия и приносит сравнительно неплохой доход, требует довольно много времени и сил — его надо постоянно рекламировать, устраивать разные мероприятия и продвигать. Если оставить это на самотек — никто приходить и платить за аренду не будет. Наш дом открыл свои двери для гостей меньше трех лет назад, но за это время у нас сформировался свой “фан-клуб”, и очень многих людей мы за это время смогли приобщить, “заразить”, если угодно, не клюквенной, а подлинной дворянской культурой и образом жизни. Много людей за это время начали нам подражать или делать что-то свое. Далеко не всем подходит современная минималистичная квартира или эстетика а-ля Музей современного искусства “Гараж”. Многие люди со средствами тянутся к традиционному классическому стилю и эстетике. Именно это делает наш дом коммерчески успешным — то, что люди с нашей помощью пытаются вернуться к собственным корням. Уникальность нашего дома, среди прочего, в том, что он внутри и снаружи выглядит как старинный московский частновладельческий дом конца XIX века с фрагментарными современными вкраплениями, который вся советская эпоха будто бы совсем не затронула, как будто на этом небольшом островке земли в центре Москвы вовсе не было советского периода. У меня три сына. Их мать тоже потомок старой московской интеллигенции. Ее прадед, профессор и член-корреспондент Академии наук СССР Николай Славянов, открыл в свое время самый горячий источник Кавказских Минеральных Вод, названный в его честь. Мне, конечно, хотелось бы, чтобы кто-то из моих детей — тех, которые уже есть, или тех, что еще появятся, — продолжил мой образ жизни; но хочется, чтобы это был их добровольный и осознанный выбор. Мой образ жизни и система моих взглядов для современной России слишком сложны, это надо признать. Ведь передачей этого культурного кода детям можно невольно усложнить им жизнь. Но мы с ними проводим много времени в нашем деревенском доме, и я стараюсь привить им чувство красоты, дать им насмотренность и живой пример. При этом если они захотят жить по-другому — носить кроссовки, работать в IT, кататься на сноуборде, слушать хип-хоп, жить в пиковской квартире и смотреть сериалы Netflix — и при этом будут счастливы, пожалуйста: это будет их выбор. В торговлю антиквариатом меня затянуло в 2018 году, когда я переехал в Москву из нашего загородного дома. Когда мой отец еще был в силах и у него были деньги, я вел жизнь восторженного аграрного молодого человека, занимался сельским хозяйством, даже до какой-то степени успешно; подобно Константину Дмитриевичу Левину из “Анны Карениной”, носил бороду, ездил по полям верхом на лошади. А когда мой отец разорился, все продал и разошелся с моей матерью, он был в ужасном состоянии. Мне пришлось переехать в Москву, в этот дом. Тут все было очень запущено, и мне нужно было все реставрировать. Во время реставрации я подружился с предыдущим директором музея Тропинина Ольгой Журавлевой, другими искусствоведами и коллекционерами, в том числе с известным коллекционером русской живописи и графики Сергеем Подстаницким. Через какое-то время, в 2021 году, мы с Сергеем и его клубом коллекционеров сделали в нашем доме выставку, а потом создали в этих стенах аукционный дом — тут собирался клуб коллекционеров графики. Сам по себе клуб был с нашей стороны чистой воды альтруизмом ради искусства — аукцион не приносил больших денег, но какие-то копейки мы старались из него выжать, что-то продавать. Например, я довольно удачно, за 7 млн рублей, продал портрет Лопухиной 1830-х годов кисти Карла Брюллова. А потом, чтобы развить и продвинуть этот аукцион и увеличить узнаваемость места, мы стали устраивать тут коктейльные вечера, приемы, клиентские мероприятия. И тут оказалось, что люди захотели брать в аренду наш дом для своих событий по дням, по часам, и это оказалось гораздо выгоднее. Поэтому аукционный дом переехал в особняк Коробова в Большом Овчинниковском переулке, а я стал заниматься в основном нашим домом. Иногда меня спрашивают, не знаю ли я, где та или иная вещь из прадедовской коллекции, кому она была продана. Иногда я навожу справки, кому те или иные вещи продал мой отец, не хотят ли их продать обратно; могу найти концы. И так периодически выступаю в качестве посредника и имею комиссию. Не могу сказать, что я великий эксперт в области искусства, но в силу моей семейной истории неплохо в нем разбираюсь». Фото: из семейного архива