Мы выбрали не тех классиков? Шесть писателей, которые могут потеснить Пушкина и Пелевина

У каждого большого классика найдется менее удачливый двойник — писатель, который при других обстоятельствах вполне мог бы занять его место в школьной программе и в нашей голове. Литературная иерархия вообще куда менее объективна, чем кажется: одним везет попасть в нужное время к нужному издателю, другим — пережить политическую эпоху, третьим — дождаться критика, который объяснит потомкам, почему именно их надо читать. Остальным достается куда менее завидная роль: быть известными современникам, влиять на литературу, иногда даже считаться великими — и потом бесследно исчезнуть. Ниже пять именно таких авторов: каждый из них при немного другом раскладе мог бы сегодня стоять рядом с Пушкиным, Толстым, Чеховым или Достоевским, а кого-то из них, возможно, даже потеснить: Михаил Дмитриев мог стать известным, как Пушкин Что прочесть: «Мелочи из запаса моей памяти» До середины XIX века воспоминания в русской литературе почти не были в ходу. Что-то мелькало в журналах, но известных книг не было. Поколение Тургенева и Толстого отсчитывало историю русской литературы с Пушкина в том числе потому, что почти ничего раньше него не знало и узнать не могло. Вышедшие отдельной книгой в 1854 году воспоминания и пересказы чужих воспоминаний Михаила Дмитриева — одна из первых таких русских книг и сразу шедевр. Дмитриев был поэтом, журналистом, чиновником, но прежде всего, как сейчас сказали бы, тусовщиком: ходил на литературные собрания, знал всех, слышал про всех анекдоты и сплетни. «Мелочи из запаса моей памяти» — безостановочный поток сплетен, фактов и резких суждений о русских литераторах конца XVIII — первой трети XIX века. Форма текста случайна и хаотична — Дмитриеву просто лень было структурировать воспоминания, — но удивительно современна. Именно такие монтажи анекдотов публика сейчас охотно читает «про старину». Поклонники «1913. Лето целого века» и «Бражников и блудниц» найдут в «Мелочах» неряшливый, панковский, зато более живой и смешной прототип любимых книг. Содержательно «Мелочи» поражают тем, что почти все важные для Дмитриева авторы сегодня забыты. Дидро мечтал прочитать Майкова, Херасковым восхищались современники, Мерзлякова считали создателем русской литературной критики, а из Пушкиных заметнее нашего для Дмитриева был его дядя Василий Львович. Парадоксально, но именно поэтому книга так хороша: ее герои интересны не благодаря громким именам, а сами по себе. Лентяи, пьяницы, зануды, умники, гордецы и оболтусы встают со страниц совершенно живыми. Алексей Писемский — неслучившийся Достоевский Что прочесть: «Люди сороковых годов» Что вы представляете, когда слышите «русский дворянский роман»? Толстая книга, медленный темп, масса бытовых зарисовок из жизни всех слоев общества, долгий несчастливый любовный сюжет, разговоры на философские темы, пейзажи средней полосы, социальная критика. По отдельности все эти элементы, пожалуй, и впрямь описывают жанр, но полностью всему списку не соответствует в реальности ни один великий роман эпохи от Пушкина до Чехова. Романы Тургенева короткие и сверхдраматичные, романы Достоевского — остросюжетные детективы, «Господа Головлевы» – протохоррор, «Война и мир» — стремительный эпос, «Анна Каренина» описывает узкую прослойку англицированной аристократии. А вот роман «Люди сороковых годов» Писемского, который все это содержал, оказался совершенно забыт. Алексей Писемский был ровесником Достоевского и дебютировал едва ли не ярче. Поклонник театра, он превратил реалистическую прозу о русском дворянстве в почти кинематографическое зрелище: сцены у него выстроены так, будто камера постоянно меняет ракурс. «Люди сороковых годов» — современный дорогой костюмный сериал, только записанный словами: история долгой любви дворянина Вихрова к двоюродной сестре, на фоне которой проходит его жизнь и жизнь целого поколения. Школьники любят жаловаться, что русские романы слишком длинные, но с возрастом многие обнаруживают: длинный роман XIX века — отдельное удовольствие. «Люди сороковых годов» — идеальная книга для тех, кто любит Остин, Теккерея и Диккенса, исторический тру-крайм и эротическое напряжение вместо прямой эротики. Любимая книга — просто вы ее еще не прочитали. Борис Садовской: Куприн наоборот Что прочесть: «Записки» Серебряный век — время зарождения русской массовой культуры. Мы представляем героев сказок такими, какими их нарисовали Васнецов и Билибин; рок-звезду — как Маяковского; разгульного поэта — как Есенина; утонченного декадента — как Блока; даже русский абсурдизм продолжателей Хармса и обэриутов — во многом огрубление шуток сверхпопулярного в 1910-х «Сатирикона». Дал Серебряный век и эталон Холодной Крутизны — стиль идеально невозмутимой прозы, который в определенном возрасте кажется лучшим, что вообще может быть на свете. Дал — но об этом все забыли. Борис Садовской был скандальным критиком и изощренным ретростилизатором; его короткие, восхитительно плотные «Записки» пополам являются и тем и другим. Короткими, невозмутимо-убийственными фразами он описывает родню, учебу, знакомых поэтов и художников, тусовочную Москву, курортный Крым, молодых самоубийц и старых любителей искусства. В его стиле нет ничего дешево-эффектного: Садовской не Куприн, он не хочет впечатлить школьников. Скорее он приспосабливает спокойный тон дворянских мемуаров к быстрым временам кино, рекламы, первых комиксов и скандалов первых русских поп-звезд. Некоторые страницы читаются как утерянный пиковый Аксаков, другие — как клип «Дико, например» Фараона; Садовской все время оказывается и Аксаковым, и Фараоном одновременно. Из-за происхождения и убеждений — провинциальный дворянин, не связанный с революционными партиями, вместо Маркса читавший Фета, — оставшийся в СССР Садовской так и не смог напечатать «Записки» при жизни. А когда в перестройку до них добрались филологи, людей, способных увидеть, насколько он крут, среди них не оказалось. Ну сейчас-то уж пора им найтись! Ирина Одоевцева: главная соперница Набокова Что прочесть: «Ангел смерти» Порядочная часть жанров повествовательных искусств, которые мы знаем сейчас, сложилась только в начале XX века. Во времена Чехова думали, что пугалки Леонида Андреева — это серьезная литература, а не бесформенные протохорроры; скучнейшего «Санина» и едва-едва художественную прозу Каменского читали взахлеб, не понимая, что возможна просто нормальная эротическая литература; не знали слова «детектив» и потому натурально во всех детективах делали главным героем единственного книжного сыщика, какого знали, Шерлока Холмса. Без революции году к 1925-му все бы устоялось, как это и произошло в других больших литературах, а с революцией получилось как получилось. Поэтесса Одоевцева написала «Ангела смерти» в Париже конца 1920-х на таком уровне владения жанрами, до какого широкая публика в России доросла хорошо если в 2000-е. Этот маленький роман о 14-летней девочке, влюбленной в парня своей старшей сестры, использует приемы (и ожидания от этих приемов читателя) только-только складывавшихся жанров эротического триллера и нуара для создания вполне серьезного русского психологического романа. Ну как Пушкин за сто лет до того использовал вальтер-скоттовскую форму исторического романа для этой же цели в «Капитанской дочке». Читатель облизывается в ожидании пикантных сцен, получает многое (книга открывается первыми месячными и заканчивается смертью во время родов), но в итоге получает трагичную и поэтичную историю, а не жанровую эксплуатацию. В СССР про роман по понятным причинам почти не знали, в эмиграции где-то до Нобелевской Бунина он был чуть не главным хитом, и нет сомнений, что Набоков своим эротическим триллером «Камера обскура» хотел в том числе заткнуть за пояс Одоевцеву. Годы спустя и «Камера обскура», и «Ангел смерти» выглядят попросту самыми свежими и увлекательными русскими романами своей эпохи. Петр Луцик и Алексей Саморядов: новая русская литература могла начаться не с Пелевина Что прочитать: «Дюба-дюба» Андрей Битов, вспоминая перестроечную волну публикаций авторов, не известных публике, выводил такую негласную иерархию: лучшими считались те, кто из СССР не уезжал (Булгаков); похуже — те, кто уехал, но в СССР не публиковался (Набоков); еще хуже — те, кто не публиковался в СССР, но публиковался на Западе (Венедикт Ерофеев); и совсем хуже всех — те, кто публиковался в СССР, уехал и продолжил публиковаться на Западе (Виктор Некрасов). За этим сумасшедшим литературоведением, полностью состоящим из политиканства, как видите, от читателей и издателей ускользнул тот факт, что и в перестройку в России жили интересные авторы, и их тоже следовало бы читать. Пропущенные в 1980–1990-е, многие из них до сих пор не получили по заслугам. Киносценаристы Луцик и Саморядов при жизни считались крупнейшими талантами поколения, но оба умерли слишком давно, чтобы напоминать об этом. Их «сценарий» (на самом деле это абсолютно конвенциональный роман с описаниями предметов и даже мыслей) «Дюба-дюба» — самый несправедливо забытый из их шедевров. Деловитый парень решает костьми лечь, но освободить из тюрьмы девчонку, от которой сходит с ума. Насилие, секс и холодный ужас от неотвратимости дурной развязки, которые выжимают из сюжета Луцик и Саморядов, сделали бы «Дюбу-дюбу» нуарной классикой даже в Америке. По меркам русского искусства это вещь из топ-2, топ-3 русских нуаров, вполне вровень с фильмом «Брат» или, опять же, «Камерой обскурой». Если почти неизвестный автор вдруг оказывается для вас сильнее, точнее и интереснее признанного классика, значит, привычная иерархия перестает иметь такое уж большое значение. И, пожалуй, это куда важнее любых готовых табелей о рангах. В конце концов, литературный канон складывается исторически, а читательский — лично. И свой список великих каждый составляет сам. Фото: wikipedia.org, old.katab.asia