Обратно в подвал! В Москве бум молодых независимых театров

Театральная карта Москвы меняется. В камерных залах на 50–60 мест стираются границы между актерами и зрителями и нет сцены-пьедестала. Здесь говорят на понятном языке без крика и фальши. «Зачем ходить в театр? Театр связан с сочувствием. Сочувствие — что это? Единение наших чувств, общей боли» — перед зрителями актер Борис Алексеев в моноспектакле «Лес. Трактат» на сцене театра «Среда 21». Здесь почти без декораций: в одном углу стол с ноутбуком, в другом складной стул, на заднем плане грифельная доска на деревянной подставке, мелом на которой по-немецки написано «Мир — это все, что случилось». Это первое предложение «Логико-философского трактата» философа начала прошлого века Людвига Витгенштейна, который разговаривает с нами устами Алексеева. Три года назад актер придумал этот спектакль, когда у его независимого театра в Воронеже отобрали помещение. «Мне позвонили знакомые из детского театра “Домик Фанни Белл” и предложили разделить помещение в саду имени Баумана. Согласилась не раздумывая. Для нового театра название оставили, добавили лишь число 21 — год открытия и век, в котором мы живем, очко в картах, удача. А потом мы еще и открылись 21 октября — все совпало». Сейчас в репертуаре 10 спектаклей. Какие-то спустя годы снимают, ставят новые. Татьяна объясняет, что в независимых театрах постановки редко живут по многу лет, как в гостеатрах. Но «Капитал», поставленный к открытию «Среды 21», до сих пор играется. «Любопытно же поставить Маркса в театре!» — говорит Лукьянова. На сцене весь скукоженный профессор без возраста объясняет ключевые понятия главного труда капитализма. «Капитал» очень смешной и одновременно страшный: мы — непаханое поле для рыночных манипуляций, продукты социума, не стоим ничего и одновременно бесценны. «Капитал» о том, как мы становимся товаром и не замечаем этого. В нем есть момент игры с рекламными штампами, и весь зал дружно подхватывает знакомые слоганы. «Мы даже не представляем, сколько мусора храним в голове. Ночью разбуди — вспомним любой слоган, — смеется Татьяна Лукьянова. — В нашем театре непростой репертуар, он для тех, кто не боится нового опыта. Например, одна из последних премьер — “Русская смерть. Воспоминание о спектакле” Дмитрия Волкострелова. Конечно, не каждый готов говорить на эту тему». Дмитрий Волкострелов сидит перед зрителями за столом. За его спиной большой экран, на котором в технике монтажной склейки видео-арт: спектакль «Русская смерть», поставленный им несколько лет назад в Центре Мейерхольда. Идет обратный отсчет от 71, среднего возраста продолжительности жизни в России, на каждой цифре разговор о смерти, будь то цитаты из классики или плачи примерно на полторы минуты. На цифре 40 две зрительницы выходят из зала. Чем ближе к нулю, тем понятнее, что спектакль не совсем о смерти. Дмитрий рассказывает о золотой пластинке «Вояджера», на которую в 1977 году записали приветствия от нас, землян из разных стран, для инопланетян. И, слушая голоса, рассказывающие об уникальности Земли, понимаешь, что спектакль о торжестве жизни, без которой смерть — ничто. «Мы живем сейчас в ситуации распада социальных, экономических, профессиональных и эмоциональных связей, — считает Татьяна Лукьянова. — Пытаемся выстроить новые, осмыслить, что с нами происходит. И театр, если он живой и честный, ищет новый язык. Темы памяти, утраты оказываются в этом контексте особенно актуальны. В “Русской смерти” Волкострелова сам процесс вспоминания становится художественной формой. Это не просто реквием ушедшему спектаклю, это внятное высказывание про сегодня, про нашу жизнь». Молодого человека Николая, редактора подольской газеты, задерживают на Курском вокзале. В отделении сотрудник полиции заполняет протокол. Сначала задают стандартные вопросы, затем нелогичные, например, интересуются, какова численность населения Подольска. Ответы Николая перестают их устраивать, они злятся, все обретает настолько абсурдные формы, что редактор теряется и готов принять любую реальность, которую навяжут. Это пьеса «Человек из Подольска» Дмитрия Данилова на сцене камерного независимого театра «Циники». «Вам страшно стало? — удивляется Андрей Донцов». — В спектакле все неоднозначно, полицейские скорее ангелы. Открывают Николаю глаза на никчемность его существования: утром и вечером едет на электричке на нелюбимую работу за небольшое вознаграждение, живет в городе, а красоту его не замечает, встречается с девушкой, которую не любит». Андрей Донцов создал «Циников» пять лет назад. Поставил три спектакля: «28 дней», «Соня и Родя» и «Лолита 2.0» и показывал на арендованных площадках, но оказалось, что такая жизнь для независимого театра тяжела: переезды, декорации, логистика, новые залы, и Андрей начал искать свое место. За полгода просмотрел около 250 площадок: подвалы, чердаки, арендные площади, помещения в торговых центрах. И выбрал просторное двухэтажное здание на «Курской». «Вам интересно, сколько времени уходит на создание спектакля? От двух до шести месяцев, и это еще мало! — говорит Андрей. — С пьесой, чтобы ее поставить, должен случиться внутренний контакт, но ни в коем случае не нужно ломать голову над тем, на что пойдет зритель! Выбор пьесы — только ответственность режиссера. Некоторые произведения я обдумываю годами. Например, “Утиную охоту” Вампилова. Хочу поставить уже 10 лет, но идея реализации пока не родилась. А есть произведения, которые только прочитали и завтра же репетируем — значит, внезапная любовь с материалом случилась. Сейчас так выбрали “Кодекс курильщика” драматурга Константина Стешина. Но спектакль — это всегда сотворчество режиссера и актеров. Многое находится в процессе репетиции. Видения финала у меня часто нет — оно приходит после того, как историю переживаешь вместе с героями. Недавно сыграли премьеру “Москва — Петушки” по Венедикту Ерофееву. Моя любимая книга, и для нас новая планка по количеству персонажей, декораций, требованию к себе и сложности материала». «Москва — Петушки» в «Циниках» идет 3,5 часа с двумя антрактами, но этого не замечаешь. Это смешная и грустная философская притча, в которой главный герой, потерянный в жизни от алкоголизма, но не потерянный от истин и ценностей писатель Веничка, едет в любимые Петушки к женщине и сыну, к месту, где прошло детство. Донцов — единорог среди современных театральных режиссеров, его театр эффективнее любого психолога и учителей жизни, на которых уходят годы. В «Москве — Петушках» звучат Магомаев и Цой, актеры играют на гитаре и аккордеоне. Музыка же становится важным персонажем в одной из самых пронзительных постановок «Циников» — моноспектакле «Лолита 2.0». В основе история девочки Долорес, оставшейся без матери в 12. Она стала прототипом для «Лолиты» Набокова. Хрупкая девушка в маечке и короткой юбке то и дело прижимает к груди тряпичную куклу — в ней все воспоминания, которые остались от мамы. Мамы больше нет, но есть Герберт, который кормит, поит и даже устраивает в школу, но вечерами... В этом спектакле нет ни намека на пошлость, но есть ужас, который гуляет по залу и особенно в моменты, когда зажигается красный фонарь, звучит тревожная мелодия и актриса извивается на сцене от боли. Молодой человек, сидящий рядом, ерзает на стуле. Он то и дело глотает конфетки, которые используют вместо сигарет. Дарья Юдичева пронзительно рассказывает историю девочки, которая искренне верила людям, а они жестоко пользовались ее наивностью. «Как-то я пришел на подобную постановку по Набокову в один из старейших московских театров. Там эта история игралась прямо: мужчина выходил в зал и рассказывал, что как хороша девочка в 12, а в 13 лет уже не то, — вспоминает Андрей Донцов. — Это был первый спектакль, когда я не смог досмотреть до антракта, противно на физическом уровне. Встал и вышел. И не понял, почему весь зал так не поступил, почему продолжили это впитывать?! Некоторые думают, что “Лолита” — это роман о любви, представляете? Какая может быть любовь у 12-летней девочки, которая только потеряла мать, к взрослому мужчине, который должен был стать для нее родителем? Очень важно быть честным перед зрителем и сохранять честность в профессии. Если у актера нет боли, с которой он может идти в материал, не надо выходить на сцену. У нас есть спектакль “Табу”, он для молодежи, для тех, кто переживает школьный буллинг. Помните “Чучело” с Кристиной Орбакайте? “Табу” такой же, но о современных отношениях между подростками. Когда делаешь авторский театр, думаешь, достаточно ли в этом ума и сердца? Важно понимать, какие ценности транслируешь со сцены, какой выбираешь текст. Может, я консервативен, но театр — это пространство, которое воспитывает и формирует. И мы, актеры, режиссеры, несем ответственность за эту культуру». Кажется, зал крошечный и сцена совсем близко. Не верится, что здесь поместились 50 человек. Гаснет свет, и мы попадаем в советскую коммунальную квартиру. 1944 год. Из фронтового госпиталя возвращается медсестра, она беременна, но не от мужа, а от солдата, за которым ухаживала, а тот ее обманул. В квартире живут еще четыре женщины — все разного возраста, но у каждой за плечами трагедия. Они — единственная опора друг друга. Души не чают в новорожденном мальчике соседки, отдавая ему всю нереализованную материнскую любовь, и воспитывают чудовище. Спектакль «Вдовий пароход» по повести Ирины Грековой (в адаптации для сцены в соавторстве с Павлом Лунгиным) ставили в 1980-х в Театре имени Моссовета, но пьесу не все любили — слишком честная, слишком прямая, стоило бы сгладить углы. В независимом «Театре города М.» молодые актеры играют ее так, что зрители старшего возраста выходят из театра со слезами на глазах: «Это лучшее, что мы видели за последние годы в театре». «“Вдовий пароход” — спектакль сложный, в нем вся трагедия судеб нескольких поколений советского и постсоветского периода, самый, наверное, суровый в нашем репертуаре, без заискиваний со временем, — рассказывает Александр Бабик. — Именно с этой постановки началась история нашего театра. Шесть лет назад я преподавал в ГИТИСе актерское мастерство, и на втором курсе для работы над этюдами предложил ребятам “Вдовий пароход”. В середине третьего курса мы сыграли полноценный спектакль на сцене учебного театра. Перед выпуском поставили вторую пьесу — “Шекспир умер!” Николая Эрдмана — и поняли, что хотим продолжать играть. Знаете, часто несколько человек с курса попадают в гостеатры, остальные перебиваются заработками, многие уходят из профессии, не успев в нее влиться. А все ребята талантливые, молодые, энергичные, им хочется творить. Так у нас образовался маленький театр. Сначала арендовали площадки, ничего не умели в плане организации процесса, учились всему с нуля. Потом появилось помещение в театральном кластере в районе шоссе Энтузиастов, сами его оборудовали, девчонки шили занавес из театрального бархата. Были там свои сложности, и хотелось найти помещение ближе к центру. И вот уже четыре года мы обитаем в подвальчике в Пречистенском переулке». «Театр города М.» — это русский психологический театр, больше классический, чем экспериментальный (хотя есть постановки и совсем молодых драматургов, например «Боже мой!» Анат Гов). Режиссер с актерами часто устраивает читки, поэтому, как шутит Александр, никто не знает современную драматургию лучше, чем актеры его театра. Труппе больше всего нравятся пьесы, в которых, как объясняет худрук, заложены глубокие смыслы и затронуты актуальные социальные вопросы. Например, спектакль «Я хочу дружить» по пьесе Марты Райцес «Я — кулак. Я А-Н-Н-А» о 12-летней глухой девочке, которая растет в мире, где ее хотят «починить». Это спектакль для подростков. Для взрослых — «Распад» по пьесе Олжаса Жанайдарова о хрупкости любви и кризисе брака, где реальность начинает расползаться, любовь трескаться, а общий мир еще недавно двух молодых людей становится чужим. «В Петербурге уже много лет существуют камерные независимые театры. История началась в 1980-х, когда в 1986 году в качестве эксперимента Министерство культуры СССР отменило цензуру пьес и разрешила театрам самостоятельно формировать репертуар, — рассказывает Александр Бабик. — Этот эксперимент поддержал и художественный руководитель Театра имени Ленсовета Игорь Владимиров. Можно сказать, они стали первопроходцами в этом деле. Ставили “Загляденье” Арбузова, пьесы Радзинского и Шукшина. В 1989 году появился один из первых независимых театров “Особняк”, позже — “Невидимый театр”, в котором исследовали новые формы театрального языка. В Питере же в 2022 году открылся самый маленький из независимых театров “Блоха” — всего на шесть мест, представляете? В Москве же этот тренд только формируется. У нас есть замечательные коллеги, например театр “а39”, “Озеро”, пространство “Внутри”. Сложно ли оставаться независимым? Что потопали, то и похлопали! У нашего театра принципиально нет служб: сами монтируем декорации, отпариваем костюмы, встречаем гостей, чтобы актеры могли получать дополнительные деньги за эту работу. Надо дверь починить? Накопим, починим, зато мы ни от кого не зависим. А это дорогого стоит! А знаете, нам ведь люди помогают. Когда только приехали в подвальчик, денег не было совсем. Написали список строительных материалов и опубликовали в сообществе, ни на что не надеясь. Спустя неделю встречали доставку из строймагазина со всем необходимым. Честно, были шокированы. В заказе был телефон, я набрал поблагодарить, а там мужчина, предприниматель из Севастополя: “Да ладно, вы обращайтесь, если что! Молодцы, ребята! Давайте!” Раз с нами есть такие хорошие люди — значит, все не зря!» «Вот это лошадь! Какая толстунчик и такая шустрая!» — прошептал мальчишка на ухо маме. Меж тем лошадь безумствовала и попой приземлилась на зрителя в первом ряду. «Зверя» торопился отогнать усатый мужчина в котелке. Вокруг них крутилась красивая девушка в красном платье. В одной руке она держала обруч, который буквально за минуту до этого крутила на носу, а в другой — вожжи. Но лошадь никому не подчинялась — развернувшись мордой к зрителям, она поскакала щекотать других хохочущих. В «цЫрке-Музее на Петровке» всего 32 места для зрителей. Это подвальчик, который совсем недавно Денис Васильев открыл после долгого перерыва. Несколько лет назад у коллектива было помещение на Новослободской, большое, на 300 квадратов, и с собственным двориком. Там давали представления, учили жонглировать и ходили на ходулях, но в пандемию пришлось съехать. Денис не отчаялся, продал всю коллекцию военных артефактов, которую собирал около 30 лет, и построил «Дурацкий цЫрк» за городом. На спектакли зрители приезжали не только из Москвы, но из разных областей, вход был за пожертвования. «Я понял, что нужно возвращаться в Москву, иначе не выжить. Искал помещение для театра только на Петровке. Как пришел в этот подвальчик — влюбился с первого взгляда, — рассказывает Денис Васильев. — В эту историю мы вошли ва-банк, взяли кредит. Здесь было офисное помещение, гипсокартон, плитка. Все полностью переделали и готовим сейчас новую программу — смертельные фокусы и номера, которые можно адаптировать в этом помещении. Увы, потолки здесь ходулить не позволяют. Сюда можно прийти и в музей — я собрал уникальную коллекцию цирковых афиш имперской России, по ним можно рассказать об истории цирка в Москве в XIX — начале XX века». «Скачи к нам!» — раздалось с дальних рядов. Встрепенувшись, лошадь поспешила к задним рядам, чтобы там всех защекотать до слез. Потом вернулась на сцену, где ее поймал тучный усатый и спрятал за красным занавесом. «А сейчас смертельный номер!» — «Не верю!» — вскрикнул мужчина с дальнего ряда. «Кто сказал?» — мим в эффектном кителе метнул взгляд в зал. Невероятно нелепый мим-молчун Сережа добрался до неверующего и вывел его перед публикой. А усатый тучный и в кителе уже затачивали ножи, которые через минуту полетели в воздух от одного клоуна к другому мимо шумного зрителя. Мужчина открыл рот и вытянулся в струнку, потом с возгласом восторга спрыгнул со сцены. Денис говорит, что во время представления клоунада каждый раз складывается по-разному. Никакой продуманной программы, как в госцирке, здесь нет, как нет и подсадок. Театр «Высокие Братья» — это цирк без животных, дурацкий, странный, где недотепы пытаются удивлять смертельными номерами, а у них все валится из рук. «Лучшую обратную связь я получил от молодого человека в Норильске, — вспоминает Денис Васильев. — Мы тогда на улице выступали, а он мимо проходил, настроение скверное, смотрит, народ столпился. Остановился, на четвертой минуте втянулся и досмотрел представление до конца. Потом подошел ко мне: “Жизнь-то, оказывается, прекрасна! Ведь нет ничего страшного в том, чтобы быть нелепым или неуклюжим, или когда все валится из рук! Главное — оставаться человеком с чистым, добрым сердцем. Спасибо вам за это!” Независимость очень важна, потому что театр — это ответственность. Когда ответственность перерастает в обязательства, ни о каком творчестве речи быть не может. Ничего ценнее творческой свободы нет. В гостеатрах между актерами и зрителями — стена. А жаль, ведь если кто-то чихнул в зале — ничего же страшного? Евстигнеев, Леонов, Миронов, Папанов — замечательные советские актеры — могли позволить себе во время спектакля чуть больше, чем было принято, и люди приходили, потому что искали искренности. Сейчас все возвращается: большие формы уходят в прошлое, зритель ищет камерности, открытости и диалога. А смеются во все времена на одном языке. Как будем выживать — пока не знаю, у нас нарушена культура репетиций, мы любим импровизировать. И до сих пор строим свой театр, постоянно что-то создаем. Жизнь ничему нас не учит. Вот такие идиоты. Но счастливые!» Первым независимым театром в Москве был «Современник». Талантливые студенты Школы-студии МХАТ Олег Ефремов, Галина Волчек, Игорь Кваша, Евгений Евстигнеев, Лилия Толмачева и Олег Табаков организовали студию, которая в 1958 году получила официальный статус. В 1964-м студенты Щукинского училища во главе с Юрием Любимовым открыли Театр на Таганке, и он стал театральным авангардом, развивавшим традиции Мейерхольда, Вахтангова и Брехта. Независимые театры появляются вопреки, и сейчас, как и в середине прошлого века, судя по всему, самое для этого время. Фото: sreda21.ru, Маргарита Денисова/sreda21.ru, cinics.ru, Александра Дёма/mtheater.ru, @tallbrothersclowns