«Оптимальный размер счастливого города — 500 тысяч жителей» — архитектор Артур Сарниц

Ключевой тренд современной архитектуры — строительство счастливых городов, говорит архитектор и философ Артур Сарниц. Население такого города не должно превышать 500 тыс. жителей. Артур Сарниц рассказал «Москвич Mag» об искусстве приспособления исторической застройки к современным условиям и технологиям и о реконструкции кампуса старейшего российского университета, в котором преподавал Иммануил Кант.

Почему в России к старой архитектуре относятся не так трепетно, как в Европе?

Наша страна в XX веке пережила слишком много катастроф. Была нарушена преемственность, исчезла культура заботы о среде. В таких условиях трудно ожидать массового уважения к старым домам. Сейчас это отношение постепенно меняется.

Я вырос в Калининграде — Кенигсберге, городе со сложной, многослойной и разорванной историей. Этот опыт с ранних лет сформировал у меня ощущение ответственности за среду, в которой я живу, и понимание того, что архитектура не может быть нейтральной или случайной. Долгое время многие памятники в Калининграде воспринимались как чужие и жителями города, и властями. Но сегодня многие начали понимать, что ответственность за исторические здания лежит на тех, кто живет здесь и сейчас. Ответственность перед самими собой и своими детьми.

Я начинал учиться архитектуре в Москве, но высшее архитектурное образование получил в Варшаве, где окончательно сформировалось мое понимание архитектуры как дисциплины, соединяющей культуру, технологию и ответственность за среду. Еще в советское время я из Москвы переехал в Лондон и провел там много лет. Учился и работал, в том числе на стройке, прошел путь от помощника каменщика до руководителя проектами и дизайнера интерьеров. Этот период был для меня важен тем, что позволил увидеть архитектуру не только как идею, но и как ремесло.

Не стоит идеализировать Европу, но в Великобритании, например, действительно трепетное отношение к наследию. Там стараются сохранять подлинность. Старые детали, будь то дверь, оконный переплет или дверной звонок, в XIX веке были сделаны настолько совершенно, что служат и по сей день. Такие элементы спокойно переживают не один ремонт и рассчитаны не на одно поколение.

Приспособление исторического фонда к современным условиям и технологиям — это отдельное искусство. Речь идет не о музеефикации, а о точной и деликатной работе с подлинной тканью здания. В Европе существует множество достойных внимания примеров, когда историческая среда сохраняет аутентичность и при этом остается функциональной и комфортной для современной жизни.

Многие москвичи переживают, что исторические здания сносят, а исторический облик города исчезает на глазах.

С возрастом я стал спокойнее относиться к состоянию современной архитектуры. Архитектура подчиняется времени. То, что изначально было спроектировано плохо, нефункционально или неуместно, постепенно утрачивает ценность и уходит. За последние десятилетия во всем мире, не только в Москве, было построено огромное количество зданий низкого качества — часть этих решений будет трансформирована, часть адаптирована, а часть неизбежно исчезнет. Это естественный процесс архитектурного отбора. Будущие вызовы будут связаны не столько со строительством нового, сколько с тем, как разумно и ответственно обращаться с уже построенным.

Москва — это гигантский мегаполис, в котором все доведено до предела, а на проблемы многомиллионного города накладываются гипертрофированные столичные функции. Масштаб, плотность, скорость, конкуренция — все усиливается многократно и требует от человека высокой цены за участие. Часто на алтарь успеха кладутся силы, здоровье и молодость. Время, которое человек ежедневно тратит на дорогу, становится одной из главных скрытых издержек мегаполиса. Когда путь на работу и обратно занимает три-четыре часа в день, это уже не личный выбор, а признак системной ошибки городской организации.

Но Москва при этом продолжает оставаться самым привлекательным городом для людей из регионов и притягивает блеском возможностей. Этот город концентрирует ресурсы, карьерные шансы и культурную жизнь. Впрочем, то же самое можно сказать и о большинстве мировых столиц.

Для центра Калининграда вы придумали проект реконструкции пятиэтажек, превратив их в стилизованные немецкие домики. А в Москве пятиэтажки сносят.

В Калининграде речь шла о единичных домах. Были спроектированы несколько десятков вариантов переделки фасадов, но реализованы лишь некоторые из них. Мы аккуратно доработали фасады, достроили скатные крыши, адаптировали типовую застройку под исторический контекст. Это был компромиссный шаг, продиктованный временем и возможностями. В результате дома получили новые фасады, и сегодня многие воспринимают их как застройку довоенного периода, что, на мой взгляд, и является главным критерием корректности такого вмешательства.

Если говорить честно, то большинство пятиэтажек логичнее снести и построить новые здания. Проблема в том, что после сноса редко появляется соразмерная и качественная среда. Чаще всего возникают либо чрезмерно плотные, либо визуально агрессивные объекты. Архитектура всегда требует меры.

А как быть со зданиями эпохи конструктивизма? Тоже сносить?

Конструктивизм 1920–1930-х годов — важное архитектурное явление, но многие здания этого периода сейчас находятся в плохом техническом состоянии. Их конструктив деградировал — бетон насыщен влагой, металл утратил несущую способность. Существуют способы реставрации, но они крайне дороги. Поэтому сохраняются, как правило, только выдающиеся образцы.

Со времен древнеримского зодчего Витрувия вся архитектура держится на классической триаде — прочность, польза, красота. В наше время к этим принципам добавились уместность и моральность. Архитектурное решение должно быть не только технически состоятельным и эстетически выразительным, но и этически оправданным в конкретном месте, времени и социальном контексте.

В этом смысле обращение к Иммануилу Канту, чья могила находится в центре Калининграда, оказывается не абстрактной философией, а практическим ориентиром. Моральный императив Канта — поступок должен быть соразмерен универсальному закону — точно ложится на архитектурную практику. Проектируя, архитектор неизбежно отвечает на вопрос: «Можно ли считать это решение допустимым, если оно станет нормой для всех?» Архитектура выходит за пределы формы и функции и становится актом ответственности перед городом, историей и будущими поколениями.

Вы много лет занимаетесь реставрацией военных фортов Кенигсберга XIX века и тевтонского замка Бальга. Расскажите об этом подробнее.

Одиннадцать лет назад мы с моим деловым партнером Валерием Щербатых, инженером-строителем и реставратором, победили на конкурсе и арендовали форт №11. Через несколько лет арендовали форт №1 и руины замка Бальга. Это не быстрые проекты и точно не бизнес в классическом понимании. Форт №11 в последние годы стал рентабельным как туристический объект и частично поддерживает другие проекты. Но об окупаемости для нас в прямом смысле речь пока не идет. Инвестиции исчисляются десятками миллионов рублей и предполагают долгий горизонт возврата.

Реставрация — это не подвиг, а соблюдение технологических циклов, дисциплина и ресурсы. Если у владельца исторического объекта нет средств или понимания процесса, объекту с ним не повезло. Исторические здания требуют зрелого отношения.

Есть еще одна вещь, в которую можно не верить, но которую я много раз наблюдал на практике — памятники сами выбирают своих людей. В какой-то момент ты входишь в эти ворота и ясно понимаешь, что нужен здесь. И если посмотреть на действительно удачные реставрационные проекты, ими почти всегда занимаются люди, которые почувствовали эту необходимость.

Калининградская область в этом смысле уникальна. Здесь все близко — 50 километров, и ты уже в глуши. Поэтому даже сложные памятники — форты, кирхи, замки — восстанавливаются быстрее, чем во многих других регионах. Уже несколько лет каждую неделю работают волонтеры движения «Хранители руин», они приводят в порядок заброшенные памятники, и это создает эффект цепной реакции — люди начинают брать ответственность на себя.

В конечном счете все это не про деньги и не про туризм. Это способ ответить на простой вопрос: «Как жить дальше?» Для нас ответ оказался таким: через сохранение памяти, через работу с землей и временем, оставить после себя не руины, а смысл.

Расскажите о ваших проектах в Москве.

Это в основном частные проекты и загородные дома. Сейчас я работаю над крупным проектом в Нахабино — это жилой комплекс площадью около 48 тыс. кв. метров. Попытка создать качественную среду там, где обычно строят утилитарно. С инвестиционной точки зрения это не самый рациональный путь, но заказчик хочет создать архитектуру, которая переживет свое время. Практика показывает, что именно такие проекты оказываются наиболее устойчивыми.

Как продвигается строительство кампуса старейшего в России Калининградского университета, в котором преподавал еще Иммануил Кант?

Для меня было принципиально важным отказаться от монотонности и от идеи кампуса как одного здания. Университет должен восприниматься как архитектурный ландшафт, где каждый корпус имеет собственную интонацию, но все они работают как части единой системы.

Кампус спроектирован как связанная среда. Общежития, учебные корпуса, библиотека и общественные пространства соединены системой закрытых внутренних маршрутов, по которым можно перемещаться, не выходя на улицу. Это формирует особое ощущение комфорта вне зависимости от погоды и сезона. Мне хотелось, чтобы университет стал заметен среди университетов мира и занял свое место на глобальной академической карте.

Какие тренды в мировой архитектуре сегодня?

Один из ключевых трендов современной архитектуры и урбанистики — счастливые города. Не мегаполисы, а города, удобные для жизни. Исследования показывают, что, если город превысил определенный масштаб, он теряет человечность.

Оптимальный размер счастливого города — 500 тыс. жителей. Это масштаб, при котором возможно сочетать экономическую устойчивость, разнообразие функций и комфорт повседневной жизни. В идеале это город с одним главным центром — бережно сохраняемым историческим ядром со своим режимом транспортных и архитектурных ограничений — и четырьмя второстепенными центрами, равномерно распределяющими работу, культуру, образование и досуг. Такая полицентрическая структура снижает транспортную нагрузку и сокращает маятниковую миграцию.

Счастливый город — это прежде всего город для детей и стариков. Там удобно ходить пешком, много зелени, важные функции находятся в шаговой доступности. Город полноценной среды, а не набора сервисов. Такие города должны соседствовать с меньшими населенными пунктами, в которых живут не более 50 тыс. человек и которые удалены примерно на 100 километров. Это формирует устойчивую систему расселения и дает человеку возможность выбора образа жизни.

Многомиллионные города существуют и будут существовать, но их рост со временем будет ограничен. Иначе они начнут работать против человека — против его времени, здоровья и качества жизни. Мы слишком долго жили в режиме выживания, а не осмысления. Сейчас появляется шанс перейти к состоянию выбора. Архитектор сегодня — это не художник в вакууме и не обслуживающий персонал рынка. Это человек, который работает с будущим и обязан помнить о прошлом. В мире, где все доступно и все известно, главным дефицитом становится смысл. И если архитектура способна помочь человеку и городу этот смысл обрести, значит, она нужна, и у нее есть будущее.

Фото: из личного архива Артура Сарница, Игорь Дымов, Владимир Макеев/Фотобанк Лори, imperative.eu